Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 21. Несладкие конфеты

Страшнее всего осознать, что ты держишь в руках хрупкое счастье другого человека. И от тебя зависит, стать ему опорой или новым разрушителем

Раннее утро застало меня у окна. На лужах лежал первый ледок, тонкий, как паутина. Воздух звенел — высокий, ледяной звон вжимался в виски. Я поднес ко рту кружку. Кофе остыл и стал горьким, как полынь. Я пил его маленькими глотками, и горечь была к месту.

Раньше все было расставлено по полкам. Буквально. Стеллажи, ящики, коробки из темного дерева. Каждое сердце на своем месте. Их трещины были просто фактом. Я мог взять экспонат, подержать на ладони, ощутить вес его истории, положить обратно. Закрыть ящик. Наступила тишина. Это и был порядок. Коллекция застывших бабочек. Их боль была законсервирована. Она не могла до меня дотронуться.

А теперь... теперь все иначе. Теперь в моей квартире спит живая девушка с живой, невыносимой болью.

Она не в ящике. Она здесь. Она в каждом ее вздохе, доносящемся из-за стены. В том, как она ворочается во сне. Я больше не коллекционер. Коллекционер наблюдает через стекло. А я... я внутри аквариума. Что я? Сиделка? Нет, это слишком мелко. Я не могу подобрать слово. Я лишь чувствую тяжесть. Тяжесть ее присутствия. Тяжесть ответственности, которую я не просил.

Вчера, когда она стояла на пороге, промокшая до нитки, с глазами пустыми, как выгоревшее поле, я смотрел на нее и не видел объекта для реставрации. Я видел глаза. И в них — отражение той же пустоты, что когда-то жила во мне. И в тот миг я понял: я не хочу ее чинить. Я хочу, чтобы ей не было больно. Хочу встать между ней и миром, как щит.

Страшно. Невыносимо страшно. Со стеклом и металлом я знал правила. Знакомый хруст, предел прочности, точка излома. Здесь же — тишина. И в ней я могу ошибиться одним неверным словом, одним жестом. И треснет не хрусталь. Треснет доверие. А его, в отличие от вещей, уже не спаять никаким лаком.

Я всегда считал людей конфетами. Пестрые обертки, кричащие этикетки, а внутри — один и тот же сладкий сироп надежды. И мне, коллекционеру, это нравилось. Всегда можно было развернуть, попробовать, сказать: «Не мое» — и отложить. Отложить человека. Вернуть на полку.

Но ее взгляд... в нем не было этой сладости. Не было надежды, которую можно принять или выбросить. В нем была усталость. И доверие. Тихая, безрассудная уверенность, что я — безопасная гавань. Оно жгло сильнее огня. Оно требовало ответа.

И если я приму его, игра закончится. Я больше не смогу быть коллекционером, тем, кто сортирует чужие жизни по полочкам. Придется стать... кем? Я не знаю этого слова. Не знаю, как играть эту роль. И эта неизвестность пугает больше всего. Больше гнева Сонху, больше сложнейшей пайки. Пугает необходимость отвечать не навыком, а собой. Тем, что скрывается под слоями буферного безразличия.

В соседней комнате послышался шорох, скрипнула кровать. Она проснулась. Мое сердце, которое я так тщательно прятал ото всех, сделало глухой, тяжелый удар где-то под ребрами. Оно больше не буфер. Оно просто бьется. И каждый удар отзывается болью — не своей, а чужой, которую я почему-то чувствую как свою.

Лед за окном таял под утренним солнцем, теряя свою хрупкую твердость. Моя защита, что я выстраивал годами, таяла вместе с ним. Оставалось только смотреть, что откроется на дне. И ждать. Хватит ли у меня духа не отвести взгляд.