Осенний кабинет реставратора чувств

Глава 27. Одиночество пирита

Нет одиночества страшнее, чем одиночество среди ярких огней, которые никогда не согреют

Глубокий ноябрьский вечер окутал город черной мглой. Улицы были пустынны. Огни витрин казались особенно яркими и одинокими, отражаясь в черной воде ночи. Холод проникал повсюду, даже в дорогом баре, где сидел Сонху.

Он сидел за столиком в углу, перед ним стоял стакан с виски. Лед уже почти растаял. Сонху не замечал этого. Его пальцы медленно водили по запотевшему стеклу. Капли конденсата стекали по стенке, напоминая слезы.

Внутри него бушевала ярость. Она сжигала все на своем пути. Он снова и снова прокручивал в голове сегодняшнюю сцену. Унизительное отступление. Железная хватка того ремесленника. И самое главное — взгляд Юны. Не страх, не ненависть. А какое-то новое, непонятное чувство. Что-то, чего Сонху не мог расшифровать, и это бесило его больше всего.

Он взял стакан и сделал большой глоток. Разбавленный виски был противным на вкус, но Сонху почти не чувствовал его. Он чувствовал только пустоту. Странную, зияющую пустоту, которая образовалась внутри, когда ушла ярость.

Он всегда считал Юну игрушкой. Красивой, хрупкой, удобной. Игрушкой, которую можно взять, когда скучно, и отложить в сторону. Он никогда не задумывался о том, что у этой игрушки могут быть свои чувства.

Но сейчас, сидя в баре в полном одиночестве, Сонху с ужасом осознавал, что Юна была не просто игрушкой. Она была чем-то большим. Частью его жизни. И теперь, когда этой части не стало, в его идеально выстроенном мире образовалась дыра.

Он вспомнил их первую встречу. Юна тогда была такой... живой. Глаза горели, в каждой улыбке читалась надежда. Сонху нравилось это чувство — быть тем, кто дарит надежду. Нравилось наблюдать, как этот свет постепенно угасает. Но теперь он понимал: чтобы свет угас, он должен был сначала гореть. И этот свет был настоящим.

Он снова посмотрел на стакан. Капли по-прежнему стекали вниз. Сонху вдруг представил, что это действительно слезы. Слезы Юны. Те самые, которые он так любил видеть. Теперь этих слез не было. Их некому было лить.

Он резко поднялся, оставив на столе почти полный стакан. Ему нужно было уйти отсюда. Но куда? Домой? В пустую, роскошную квартиру? На работу? Где его ждали только холодные цифры?

Сонху вышел на улицу. Холодный ветер ударил ему в лицо. Он шел по темным улицам, и его тень тянулась за ним, как призрак. Призрак того, кем он был раньше.

Юна была не игрушкой. Она была человеком. И Сонху потерял ее. Навсегда. И самое страшное было в том, что он прекрасно понимал: это он сам, своими руками, вытолкнул ее из своей жизни.

А с неба начинали падать первые снежинки — чистые, белые, безразличные к чужой боли.