Осенний вальс с Воландом

Глава 1. Осенний зонт и незнакомый Понтий Пилат

Глава 1. Осенний зонт и незнакомый Понтий Пилат

Воздух в старом корпусе университета был особенным. Он впитывал запахи десятилетий: пыли с пожелтевших страниц диссертаций, древесины полированных парт, мела и чьих-то давно забытых духов. Алевтина Ланская шла по длинному коридору, заложенному кафелем цвета яичного желтка, и этот воздух казался ей гуще и весомее, чем на улице. Он обволакивал, как одеяло, и был наполнен шепотом ушедших поколений студентов. Ей это нравилось. Здесь Аля чувствовала себя не невзрачной первокурсницей, а частью чего-то большого и вечного.

Осень в тот год выдалась на редкость влажной и ветреной. За высокими арочными окнами лил косой, упрямый дождь, застилая серой пеленой университетский сад с почерневшими от влаги стволами лип. Аля прижимала к груди стопку книг, взятых в библиотеке. Их вес был приятной тяжестью, обещанием уютного вечера с чаем и чтением в общажной комнате. На ней было простенькое винтажное платье в мелкий цветочек, а поверх она набросила большой вязаный кардиган, купленный на распродаже.

Она не считала себя красавицей — это слово было из лексикона совсем другого мира, мира глянцевых обложек и восторженных возгласов. Скорее, она относилась к своей внешности с той же практичностью, с какой читала сложные тексты — видя и достоинства, и недостатки, не преувеличивая ни те, ни другие.

Ее худоба была не изящной, а скорее угловатой; платье, купленное когда-то давно, действительно болталось на ней, и ей приходилось мысленно убеждать себя, что в этом есть некий винтажный шарм, а не просто неловкость. Длинные светлые кудри, которые в романтических книгах наверняка назвали бы «золотым водопадом», на деле были стихией, живущей по своим законам. В сырую погоду они сжимались в упрямые, тугие волны, выбиваясь из любой прически и образуя ореол легкого безумия вокруг лица.

Веснушки… Ну что веснушки. В детстве над ними подтрунивали, и хотя сейчас она давно перестала о них думать, в глубине души оставался след — легкое, почти забытое чувство, что это нечто, что нужно принимать как данность, а не как украшение.

А вот свои глаза — большие, синие, цвета незабудок или, как однажды сказала бабушка, «холодного осеннего неба» — она не то чтобы не любила. Она их… побаивалась. В них было слишком много видно. Все ее смущение, вся ее ирония, вся ее незащищенность. Прятать их, опуская длинные ресницы, стало привычкой, защитным рефлексом. Взгляды на нее падали редко, и Аля к этому привыкла. Она была не той, кого замечают в толпе, а той, кого видят, но не запоминают. Лишь иногда, в редкие моменты, когда она забывалась в споре или увлекалась рассказом, кто-то мог отметить: «Слушай, а у тебя очень выразительные глаза». Но такие моменты быстро таяли, как осенний иней на стекле.

Мысли ее были далеко от коридора. Она возвращалась к лекции по истории искусств, где аспирант Илья, тот самый, в которого она была тайно, безнадежно и поэтично влюблена, рассказывал о фресках Возрождения. Его спокойный, глубокий голос, жесты умелых рук… Аля вздохнула. Он был из другого мира, мира зрелости, знаний и ясности. А она — всего лишь первокурсница, затерявшаяся в море таких же.

Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила оживление в конце коридора. Небольшая группа студентов, в основном девушек, окружила кого-то. Аля нахмурилась. Она не любила толпу и суету. Но путь к выходу лежал именно там. Прижимаясь к стене, стараясь стать еще незаметнее, она пыталась проскользнуть мимо.

И вот тогда она увидела его. Артема Бестужева. Он был невозможен. Слишком высокий, слишком красивый, слишком уверенный в себе. Он стоял, прислонившись к косяку двери в аудиторию, заложив руки в карманы идеально сидящих брюк. Его поза, его улыбка, его расслабленный взгляд — все кричало о том, что он здесь хозяин. Что этот коридор, этот университет, да, пожалуй, и весь мир вращается вокруг него. Дождь за окном, осень, сырость — все это не имело к нему никакого отношения. Он был словно вырезан из глянцевого журнала и по ошибке помещен в эту потёртую реальность.

Аля почувствовала знакомый приступ скепсиса.

«Вот он, классический тип», — подумала она. — «Порода. Настоящий мачо с обложки. Наверное, думает о спортивной машине или о новой девушке, которую покорит сегодня вечером».

Она уже почти прошла мимо, когда услышала обрывки его разговора. Он что-то рассказывал о предстоящей вечеринке на факультете экономики, и его слова были такими же гладкими и блестящими, как он сам.

И тут случилось нечто. Дверь из профессорской распахнулась, и оттуда вышел пожилой преподаватель, неся в руках огромную, допотопную карту в тубусе. Он неловко задел краем тубуса зонт, прислоненный к стене как раз рядом с Артемом. Длинный, с тяжелой ручкой зонт-трость, похожий на тот, что мог бы принадлежать какому-нибудь английскому джентльмену, закачался и с грохотом полетел на пол.

Аля шла ближе всех. Инстинктивно, не думая, она сделала шаг вперед, чтобы словить его. Но ее руки были заняты книгами. Попыталась поймать зонт локтем, что было заведомо провальной затеей. Книги из ее рук посыпались на пол с глухим стуком, а зонт, предательски отскочив, угодил металлическим наконечником прямо по модным кроссовкам Артема Бестужева.

Все замерли. Группа студентов умолкла. Парень перестал улыбаться и медленно опустил взгляд на свою ногу, затем на валяющийся у его ног зонт, и наконец — на Алю, которая, покраснев до корней волос, пыталась собрать рассыпавшиеся по грязному полу книги.

«Простите», — прошептала она, ненавидя себя за этот дрожащий голос и за всю эту нелепую ситуацию.