Осенний вальс с Воландом

Глава 2. Бумага, чернила и призраки

Глава 2. Бумага, чернила и призраки

Воздух в читальном зале № 4 был густым, как сироп, и сладковатым от запаха столетней бумаги, воска для паркета и легкой, едва уловимой плесени, пробивавшейся сквозь стены в сырые осенние дни. Он был не просто воздухом, а субстанцией, хранящей в себе шепот тысяч прочитанных страниц, вздохи отчаяния перед экзаменами и тихую радость открытий. Солнечный свет, бледный и рассеянный, пробивался сквозь высокие арочные окна, за которыми медленно кружились в прощальном танце багряные листья кленов. Лучи падали на темный, отполированный до зеркального блеска дуб столов, выхватывая из полумрака стопки книг, чьи-то задумчивые пальцы, перебирающие страницы, и золотые блики на массивных абажурах.

Аля сидела в своем углу, зарывшись в томик Бродского, но стихи сегодня не шли. Мысли путались и возвращались к смятой записке, найденной утром на тумбочке в общежитии. Короткой, без лишних деталей: «Аля, привет! Повредила ногу. Не могла бы подменить на паре репетиций? Просто постой вместо меня, посмотришь, что к чему. Очень надо! Люблю. Алина». Репетиции к «Балу осенних листьев»...

Мысль о том, что придется стоять в зале, среди незнакомых людей, заставляла ее внутренне сжиматься. Она предпочитала танцам тишину библиотеки, где единственным вальсом был танец пылинок в солнечном луче.

Ее размышления прервал знакомый, ледяной укол в груди. Дверь в зал скрипнула, впустив струю свежего, холодного воздуха и... его. Артем Бестужев. Он вошел с той небрежной уверенностью, с какой хозяин входит в свою собственную гостиную. Аля инстинктивно сделала вид, что полностью поглощена строчками Бродского, стараясь стать частью кресла, частью тени.

Он был не один. Рядом с ним парила Алиса, дочь ректора. Девушка в дорогом кашемировом пальто, которое она не сняла, а лишь распахнула, словно демонстрируя безупречный ансамбль. Они устроились за столом напротив, через проход. Слишком близко.

Аля пыталась не смотреть, но ее будто магнитом тянуло к этой картине. Артем разложил перед Алисой какие-то графики, его голос, тихий и убедительный, доносился обрывками.

«…видишь, здесь мы полностью меняем подход к финансированию студенческих клубов. Это даст им реальную автономию».

«Скучно, Артем, — протянула Алиса, играя дорогой серебряной ручкой. — Все эти цифры и графики. Это же университет, а не биржа».

«Это и есть настоящая биржа, Алиса. Биржа возможностей. А возможности должны быть красиво упакованы, чтобы их захотелось купить. Твой отец это оценит».

Аля мысленно усмехнулась. «Как Маргарита, — подумала она, — только без магии и искренности. Просто дочь ректора, которой преподносят красивый, функциональный брак под видом романтики». Она наблюдала, как он, этот самоуверенный казанова, старательно подбирает ключики к самой влиятельной двери в университете. В его уверенности появилась новая, деловая нота. Он не просто покорял — он вел переговоры.

Внезапно Алиса громко, слишком громко для священной тишины зала, рассмеялась.
«Ты невыносим, Бестужев! Такой джентельмен — и вдруг такие прагматичные схемы! Я думала, ты будешь предлагать мне прогулки под луной и стихи».
Артем улыбнулся той улыбкой, что ослепляет и не оставляет шансов на отказ.
«Луну и стихи я припасу для особого случая. А сейчас я предлагаю тебе власть. Это куда интереснее, не правда ли?»

Аля невольно фыркнула, но тут же подавила звук, превратив его в подозрительный вздох. К несчастью, Артем в этот момент поднял на нее взгляд. Не рассеянный, каким он смотрел на нее две недели назад, а цепкий, внимательный. Он смотрел на ее склоненную голову, на непослушные светлые кудри, выбивавшиеся из пучка, на веснушки на носу. В его глазах мелькнуло не просто любопытство, а некое усилие — попытка извлечь из памяти нужный файл. Аля почувствовала, как по ее щекам разливается горячая волна. Она опустила глаза, делая вид, что ищет что-то в сумке, но ее пальцы дрожали.

Вскоре Алиса, зевнув, начала собираться.
«Ладно, ты меня убедил. Я поговорю с папой. А сейчас у меня встреча со стилистом. Мне нужно выбрать платье на бал».
«Конечно. Я тебя провожу».
Он встал, помог ей надеть пальто — жест театрально-галантный.

«Настоящий джентельмен», — с едкой иронией подумала Аля.

Когда они вышли, в зале воцарилась привычная тишина, но для Али она уже была отравлена их присутствием. Она собрала свои книги, ее взгляд упал на стол, где они сидели, и… сердце ее пропустило удар. Из-под темно-синей кожаной папки Артема, той самой, что он оставил на столе, торчал знакомый уголок. Мятый лист в линейку, с желтым маркером и ее каллиграфическим почерком. Ее конспект по Канту. Тот самый, что она потеряла в день их последней встречи.

Он был у него. Все эти две недели. Он не просто не заметил ее тогда — он даже не заметил, что таскал с собой частичку ее мира, ее труда, ее мыслей. Это было уже не просто пренебрежение, а какое-то космическое невезение, насмешка судьбы.

Внутри все закипело. Гнев, обида и та самая ядовитая ирония, которую она так тщательно лелеяла, смешались в один мощный коктейль. Она подошла ближе, оглянулась — в зале никого, кроме старой Нины Викторовны за стойкой. Решение созрело мгновенно, ясное и четкое, как ее почерк.

Она нашла чистый лист в своем блокноте. Достала перьевую ручку — ту самую, с золотым пером, подарок отца на окончание школы. Чернила были цвета сепии.

«Видимо, "Основы метафизики нравственности" оказались столь же неудобны для вашей папки, сколь и для вашего мировосприятия. Позвольте вернуть свое имущество. Надеюсь, Кант не показался вам слишком сложным чтением после легких бесед о власти и джентельменстве. Вашу папку, дабы не уподоблять ее блудному сыну, вы найдете у Нины Викторовны. Всего наилучшего в ваших... начинаниях».