Осенний вальс с Воландом

Глава 5. Неузнанная тень и сделка с Воландом

Глава 5. Неузнанная тень и сделка с Воландом

Мысль о репетиции вальса висела над Алей тяжелым, неотвратимым облаком. Она шла по длинной, гулкой галерее главного корпуса, стараясь держаться ближе к стене, как тень. Внутренний монолог крутился по одному и тому же адскому кругу.

«Иди. Исполни долг. Слово дано Алине. Нет. Сверни в библиотеку, заройся в «Белые ночи» и выплачь все это идиотское отчаяние. Но Алина с гипсом... А ты «цела». Цела? Внутри — сплошной кровоподтек. Иди. Не пойду. Он будет там. Этот Бестужев. С его манекенной улыбкой и взглядом, видящим тебя насквозь. Ненавижу. Но... он прав. Сидеть и ждать — удел дурочек. Так что, принять его дьявольское...»

Мысли оборвались, потому что реальность нанесла удар — точный, в самое сердце. Она увидела их. Не краем глаза, а прямо перед собой, залитых последним яростным золотом уходящего дня. Илья и Алиса.

Увидела — и на мгновение ее отбросило на два года назад.

Тогда ей было семнадцать. Она, худая, угловатая девочка с тетрадкой, прижатой к груди, пробиралась на вечернюю лекцию для старшеклассников в этом самом университете. Тема была «Образ Петербурга в русской литературе». Девушка боялась всего: что ее выгонят, что она ничего не поймет, что все увидят, как она краснеет.

А потом он вышел к кафедре. Молодой аспирант с ясными глазами и голосом, который резал тишину, как горячий нож масло. Он говорил не о сухих фактах, а о душе города. О двойственности, о белых ночах, сводящих с ума, о потаенной жестокости гранита. Он цитировал Блока и Мандельштама, и слова оживали, становясь плотью. Аля сидела, затаив дыхание, и мир сузился до светлого пятна лектора и биения собственного сердца. Это был не просто восторг. Это было узнавание. Он говорил о том, что она всегда чувствовала, но не могла выразить.

Она стала его тайной, самой преданной слушательницей. И ходила на все его открытые курсы, семинары, публичные выступления. Она знала его интонации, его любимые цитаты, то, как он поправляет очки, когда увлекается. Он для нее был живым воплощением той самой литературы, что составляла суть ее мира. Он был ее Мастером, а она — его молчаливой, невидимой Маргаритой, жадно впитывающей каждое слово. Два с половиной года. Она выискивала его имя в афишах, откладывала деньги на билеты на его платные семинары для взрослых, под предлогом «подготовки к ЕГЭ». Она выросла из старшеклассницы в студентку его университета, и ее тихая, безнадежная влюбленность только окрепла, обрастая новыми смыслами.

Вернувшись в настоящее, Аля снова увидела его. Он был не семинаристом, а увлеченным мужчиной, жестикулировал, глаза горели тем самым огнем, от которого у нее замирало сердце. Он был прекрасен. А его спутница... Алиса не была картонной злодейкой. В узких джинсах, дорогих ботинках и том самом объемном свитере, с небрежно-идеальным пучком, она выглядела... своей. Умная, понимающая улыбка. Они были гармонией. Двумя голосами, поющими в унисон. Аля — лишь фальшивой нотой, затерявшейся в зрительном зале.

«Два с половиной года. Тысяча дней. Бесчисленные лекции. А он... он смотрит на нее так, будто открыл Америку. А тебя...»

Она застыла, парализованная. Хотела отвернуться, сбежать, но ноги вросли в каменные плиты. Девушка была все той же невидимкой, призраком, обреченным наблюдать.

И тогда случилось то, что стало кульминацией ее унижения. Илья, увлеченный рассказом, сделал широкий шаг вперед. Он не видел ее. Его плечо, твердое и уверенное, довольно сильно толкнуло Алевтину.

Аля не удержала равновесия и отлетела в сторону, неуклюже шлепнувшись на пол. Папка с заметками, конспектами, всей ее пыльной, бумажной вселенной — с глухим стуком разлетелась по полу.

«Вот и все. Финал. Два с половиной года твоего обожания, и итог — ты на полу, а он даже не узнал тебя в лицо».

Илья мгновенно обернулся. На его лице — не раздражение, а искреннее, мгновенное сожаление. Это было в тысячу раз хуже.
«Боже мой, простите, я вас не заметил! Виноват, полностью погрузился в рассказ. Вы не ушиблись?»

Его голос. Тот самый голос, что читал ей Блока и говорил о душе Петербурга. Теперь он звучал для нее как для случайной прохожей. Вежливо. Участливо. Бездушно.

«Ушиблась? Нет. Ты просто убил меня. Ты не заметил. Ты не узнал. После всех этих лет я для тебя — просто «вы», «студентка», помеха на пути».

«Нет, ничего… все в порядке, — выдавила она, глядя в пол и лихорадочно хватая бумаги, чувствуя, как горит не только лицо, но и вся душа. — Это я... я не туда смотрела». «Я всегда смотрела на тебя. А ты — никогда на меня».

Алиса сделала шаг вперед.
«Уверены, что с вами все хорошо?» — ее голос был мелодичным.

Аля лишь молча кивнула, ненавидя их обоих в этот момент. Ненавидя его — за эту слепую, равнодушную галантность, и ее — за это легкое, непринужденное соучастие.

«Пожалуйста, будьте осторожнее, — мягко сказал Илья, вкладывая последнюю тетрадь в ее дрожащие руки. Его пальцы на мгновение коснулись ладони, и это прикосновение, которого она ждала годами, обожгло, оставив на коже лишь метку стыда. — Хорошего дня».

«Хорошего дня». После этого. Банальная, ничего не значащая вежливость. Словно ты — кассир в магазине, а не человек, который все это время...

Они ушли. Их тихий смех растворился в гуле. Аля сидела, не в силах пошевелиться. Боль была уже не тупой, а острой, режущей. Он был не просто далек. Он был слеп. Слеп по отношению к ней. Все эти годы она была частью интерьера, фоном, статистом. Ее боль была не просто от неразделенной любви, а от полного, тотального неузнавания. Она была нулем.