Осенний вальс с Воландом

Глава 9. Белое платье и запах домашнего рагу

Глава 9. Белое платье и запах домашнего рагу

Возвращение домой было похоже на возвращение из затяжного, немного безумного путешествия в параллельную реальность. Аля приоткрыла дверь в квартиру и застыла на пороге, согретая знакомым светом и звуками, доносившимися из гостиной. Негромко играла классическая музыка — что-то из Вивальди, папина любимая запись, та самая, что обычно звучала по воскресеньям. Мама и папа сидели на диване, спиной к ней, и она видела, как папина рука лежит на мамином плече в том самом привычном, бережном жесте, а они оба смотрели на огонь в камине — вернее, на его электрическую имитацию, но в этот миг это не имело никакого значения.

Они о чем-то тихо разговаривали, и их смех, сливаясь с музыкой, создавал тот самый уютный, непробиваемый кокон семейного счастья, в котором она выросла. Это был мир, где главными ценностями были прочитанные книги, правильно расставленные запятые и тихая, уверенная любовь, не требующая громких доказательств.

Она постояла так секунду, слушая их, и почувствовала острую, щемящую нежность, смешанную с чувством вины. Вот так она и хотела когда-нибудь. Такую же тихую, прочную гавань. С Ильей. Они будут сидеть вот так же вечерами, читать, обсуждать прочитанное, их будут связывать не только чувства, но и общий язык, общий мир, построенный на фундаменте из слов и смыслов.

Она пошла дальше, стараясь ступать бесшумно, но старый паркет предательски скрипнул под ее ногами. Родители обернулись одновременно, как будто связанные невидимой нитью.

«Алечка, ты?» — мама, Анна Сергеевна, улыбнулась, но ее взгляд, быстрый и цепкий, учительский, сразу отметил два пакета из бутика, непривычно распущенные волосы дочери и, самое главное, какое-то новое, неуловимое выражение на ее лице — не задумчивое и чуть отстраненное, как обычно, а взволнованное, живое, с легким румянцем на щеках.

«Дочка, — папа, Дмитрий Николаевич, снял очки и положил на стол раскрытый том Ахматовой. — Мы как раз про тебя говорили. Думали, опять в библиотеке зачиталась до звезд». Его взгляд, привыкший анализировать тексты и вчитываться в подтексты, с тем же вниманием изучал ее. Он не спросил про пакеты, но Аля почувствовала немой вопрос, висящий в воздухе.

«Я… зашла по дороге, — смущенно пробормотала она, поднимая пакеты, словно в оправдание. — К балу… нужно же что-то новое. А то все старое уже…» Она не знала, как закончить.

В этот момент с грохотом открылась дверь в комнату Кости, и он вывалился в коридор, на ходу натягивая наушник на одно ухо.

«А, мыльная опера «Возвращение блудной дочери» продолжается? — бросил он, но его обычный ехидный тон был на этот раз слегка приглушен, насторожен. Он внимательно, почти неотрывно посмотрел на сестру, и в его глазах мелькнуло что-то серьезное, тревожное. — Что, опять весь день с книгами проворонила? Или, — он сунул руки в карманы потрепанных джинсов и сделал преувеличенно невинное лицо, — может, с каким-нибудь… ну, не знаю… стильным типом в кафе сидела? Платья примеряла? Воду из стакана на себя проливала?»

Аля вспыхнула так, что уши загорелись. Он видел! Костя точно видел их сегодня! Она почувствовала, как пол уходит из-под ног.

«Костя!» — строго сказала мама, но в ее голосе тоже зазвучала тревога, похожая на ту, что бывает, когда Костя приходит с разбитой коленкой, только сейчас это была душевная, невидимая ссадина.

«Что «Костя»? — он пожал плечами, но не отводил взгляда от сестры. — Я просто беспокоюсь за нашу домоседку. Вдруг ее какой-нибудь шут гороховый, прикинувшийся принцем, увезет в закат на золотом кабриолете? А она даже крикнуть не успеет, потому что будет подбирать цитату из Булгакова для язвительного ответа».

«Хватит, Константин, — мягко, но твердо вмешался папа. Он встал и подошел к Але, обнял ее за плечи. Его прикосновение было теплым и надежным. — Ты прекрасно выглядишь, дочка. И мы рады, что ты… что у тебя появились другие интересы, помимо книг». Он сказал это с такой теплотой и тактом, что у Али сжалось сердце от любви и вины. Они ничего не знали о Бестужеве, о их сделке, о всей этой безумной авантюре. Они просто видели, что их тихая, замкнутая дочь вдруг ожила, и боялись спугнуть это хрупкое, долгожданное изменение.

«Спасибо, пап, — прошептала она, прижимаясь к нему на секунду. — Я… я просто устала. Пойду, прилягу».

Она ускользнула в свою комнату, оставив родителей и брата в гостиной. Она знала, что они не пойдут за ней. Они дадут ей пространство, как всегда. Эта мысль была одновременно и утешительной, и горькой. Иногда ей так хотелось, чтобы они настояли, чтобы расспросили, вытащили все наружу. Но они уважали ее границы. Слишком сильно.

Развесив оба платья — белое, «прошедшее боевое крещение», и темно-синее, строгое и элегантное — она повалилась на кровать, чувствуя, как адреналин последних часов наконец отступает, оставляя после себя приятную усталость. В ушах снова зазвучал его голос, его дурацкие шутки про «пугало огородное» и «русалку после кораблекрушения». Он был как навязчивая, дурашливая мелодия, от которой невозможно избавиться.

Ее телефон завибрировал, разрывая тишину. АЛИНКА ♥.

«Ну что, готическая героиня, вернулась в свой семейный склеп?» — раздался в трубке беззаботный голос подруги. Голос из другого мира, мира, где все было проще.

«Алина, он видел нас! Костя! И теперь все подозревают, что я... что я не знаю что!» — выпалила Аля, переходя на шепот.