Осенний вальс с Воландом

Глава 12. Шабаш в «Эдеме» и трещины в фасадах

Глава 12. Шабаш в «Эдеме» и трещины в фасадах

«Эдем» встретил их не просто шумом, а оглушительной какофонией, вышибающей мысли. Басовые частоты входили в резонанс с костями, а мигающие неоновые сполохи выхватывали из темноты искаженные гримасы веселья. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим терпкой гарью сигар, сладкими духами и человеческим потом, с кисловатой нотой дешевого пива, пролитого на пол. Аля, закутанная в чужую рубашку и с холодной цепочкой на шее, почувствовала, как ее охватывает первобытный ужас. Это был не ее мир. Ее мир был тихим, пахнущим старой бумагой и пылью, миром, где главным звуком был шелест страниц. Здесь же царил хаос, и она, со своим заученным «Ортегой-и-Гассетом», чувствовала себя слепым щенком, брошенным в клетку со стаей диких зверей.

Артем, напротив, дышал этим воздухом полной грудью. Он вел ее сквозь толпу с безразличной уверенностью ледокола, его пальцы, сжимающие ее запястье, были не жестом галантности, а знаком собственности, безмолвным заявлением: «Экспонат под охраной. Не трогать».

Его взгляд, холодный и сканирующий, выхватил из полумрака знакомую группу. Виктор отделился от нее, как тень. Он стоял, прислонившись к стене, с бокалом виски в длинных, бледных пальцах, и наблюдал за их приближением с тем же отстраненным, почти клиническим интересом, словно врач взирает на интересный, но безнадежный случай.

«Бестужев, — произнес он своим глуховатым, будто присыпанным пеплом голосом. — Продолжаем эксперимент по социализации дикарки? Или уже перешли к стадии активного применения стимулов?» Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по рубашке Артема на Але, задержался на ее распущенных волосах. «Внешние атрибуты, конечно, сменились. Но суть… суть пахнет все теми же библиотечными складами и язвительным отчаянием. Опасно. Непредсказуемо».

Артем фыркнул, но Аля, стоявшая близко, почувствовала, как напряглись мышцы его руки.
«Расслабься, Витя. Сохраняй свой фирменный скепсис для диссертации. Аля, не обращай внимания, у него сегодня вечер Достоевского, он во всем видит надрыв и подполье».

Аля заставила себя поднять взгляд и встретиться глазами с Виктором. В его серых, невыразительных глазах она прочла не насмешку, а нечто более пугающее — полное, всепоглощающее понимание. Он видел ее насквозь. Видел ее страх, ее наигранную уверенность, ее жалкие попытки играть по чужим правилам.

«Достоевский как-то заметил, что человек устроен так широко, что его следовало бы сузить, — сказала она, и голос ее прозвучал чуть хрипло от напряжения. — Кажется, это место как раз для таких операций. Но, видимо, я слишком узка для подобной широты».

Уголки губ Виктора дрогнули в подобии улыбки. Она не осветила его лицо, а лишь подчеркнула его усталую бледность.
«Очаровательно, — произнес он, делая маленький глоток. — Бестужев, твоя ходячая энциклопедия с каждым разом цитирует все точнее. И все опаснее. Такие начитанные существа имеют дурную привычку… находить в текстах не только цитаты для остроумия, но и инструкции к собственному бунту. А бунт… он всегда иррационален. И потому разрушителен».

Интересно, — думал Виктор, наблюдая, как Артем старается сохранить маску безразличия. — Он тащит ее за собой, как охотник – редкую дичь, но смотрит на нее так, словно боится, что птица улетит или, того хуже, обернется и клюнет его в самое сердце. А она… вся в его одеждах, как марионетка, одетая в костюм кукловода. Но глаза… ее глаза выдают совсем другую пьесу. Она ищет в этой толпе своего Прекрасного Принца, своего Мышкина, своего смешного и уязвимого спасителя, не понимая, что настоящая драма разворачивается прямо здесь, в сантиметре от нее. Они оба играют. Он – в циничного манипулятора. Она – в преображенную Золушку. И оба проигрывают, потому что забыли, что самая опасная игра – это когда начинаешь верить в собственную ложь. Он уже верит. Она – на пороге. Жалкие, прекрасные, обреченные актеры. И я, как тот самый Иван Карамазов, вынужден наблюдать за этим адом, испытывая к ним обоим странную, болезненную жалость.

Артем, будто почувствовав тяжесть этого взгляда, резко потянул Алю на танцпол. Здесь, под ослепляющими стробоскопами, его руки на ее талии обрели железную хватку. Он вел ее жестко, почти грубо, будто пытался выбить из нее дурные мысли — и свои, и чужие. Аля механически следовала за ним, ее тело помнило движения вальса, но душа была далеко. Все ее существо, каждая клетка, была настроена на тот далекий угол у бара, где стоял Илья. «Вот он, мой шанс, — лихорадочно думала она, стараясь не видеть знакомое напряжение в челюсти Артема. — Сейчас он отвлечет Алису, и я подойду. Он должен увидеть меня такой… загадочной, дерзкой, непохожей на ту серую мышку. Он должен, наконец, заметить». И в этой мысли, такой ясной и желанной, была ее главная слабость — слепая, почти фанатичная вера в идеал, созданный ее собственным воображением. Она не видела реального Илью, она видела проекцию, созданную за два с половиной года тихого обожания.

Смотрю на них и вспоминаю «Бесов», — мысленно продолжал Виктор, отхлебывая виски. — Все эти Шатовы, Ставрогины, Верховенские… Все играют в свои игры, все пытаются кого-то спасти или погубить, не понимая, что спасать и губить давно уже нечего. И он, мой дорогой Тёма, наш местный Ставрогин в дорогом пиджаке, зачем-то пытается спасти эту девочку от нее самой, при этом толкая ее прямиком в объятия другого. Гениально. Идиотизм, доведенный до степени гениальности. И я, как самый главный идиот, не могу оторваться от этого зрелища.

Именно в этот момент Артем заметил Илью и Алису. Маска безразличия на его лице дала трещину, обнажив на мгновение что-то острое и болезненное.
«План «Б», — прошипел он Але на ухо, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Я займу Алису. Ты — к Инквизитору. Не облажайся».