Осенний вальс с Воландом

Глава 15. Понедельник как диагноз и геометрия близости

Глава 15. Понедельник как диагноз и геометрия близости

Понедельник начался с того, что привычный мир оказался слегка смещенным, будто кто-то невидимый сдвинул его на пару миллиметров по оси. Аля шла на первую пару, и осенний воздух, обычно такой густой и меланхоличный, казался ей разреженным, почти звонким. В кармане пальто по-прежнему лежала цепочка, но теперь она не жгла, а лишь отдавала ровным, прохладным тактом, напоминая не о вторжении, а о странном перемирии.

Первая лекция — философия. Преподаватель что-то вещал о Канте и категорическом императиве, а Аля смотрела в окно, где дождь зарисовывал мир в серых, размытых тонах. Ее внутренний монолог, обычно ядовитый и саморазрушительный, сегодня был тише. Он не бушевал, а ворчал, как старый кот у камина.

«Итак, категорический императив. Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом. А как насчет максимы «заключи сделку с дьяволом, чтобы завоевать недосягаемого мужчину»? Проходит ли она проверку на универсальность? Сомневаюсь. Хотя... если бы все «Бедные Лизы» вдруг объединились и начали действовать... Нет, это уже попахивает не Кантом, а Марксом. Не мой жанр».

Она поймала себя на том, что мысленно ищет, как бы пересказать эту абсурдную ситуацию Артему, чтобы вызвать у него ту самую, редкую, не наигранную улыбку. И тут же одернула себя. «Стоп. Дружба. Тактическая пауза. Не более того».

После пары ее ждал Костя. Он поджидал ее у выхода с мрачным видом телохранителя, чьего подопечного только что выпустили в свободное плавание со стаей пираний.

«Ну что, очкарик, выжила?» — спросил он, впадая в шаг. Его взгляд сканировал ее с ног до головы, выискивая следы морального разложения.

«Цела и почти невредима, — парировала Аля, и к ее собственному удивлению, в голосе не было раздражения. — Если не считать подорванной веры в кантовский категорический императив».

Костя нахмурился.
«Ты опять за свое. Говори человечьим языком. Этот твой мажор... Он тебя... не трогал?»

Аля остановилась и посмотрела на брата. На его юное, острое лицо, на котором забота и желание «навалять» смешались в комичную гримасу.
«Нет, Костя, не трогал. Мы... поговорили. Посидели в кафе. Он помог мне выбрать платье. Одно из них я даже успела облить водой, и он не устроил истерику, а просто посмеялся. Представляешь?»

Костя слушал, и его брови медленно поползли вверх. Это не вписывалось в его картину мира, где все «мажоры» были бесчувственными роботами в броне из денег и презрения.
«Он над тобой издевался?» — уточнил он, пытаясь найти привычный угол атаки.

«Сначала — да. Потом... перестал. Иногда он напоминает того щенка из мультика, который так старается казаться большим и злым, что начинает лаять на собственный хвост. Только щенок этот... в очень дорогом ошейнике».

Она улыбнулась, и Костя увидел в этой улыбке не привычную грусть или сарказм, а что-то новое — легкую, почти невесомую нежность. Это его не успокоило, а, наоборот, встревожило еще сильнее.
«Смотри, Аль... — он замялся, впервые подбирая слова не для едкой шутки, а для серьезного предупреждения. — Ты же... ты как тот хрустальный графин из бабушкиного серванта. Красивый, но... хрупкий. А он... он как футбольный мяч. Им можно нечаянно залепить в тот сервант».

Аля посмотрела на брата, и ее сердце сжалось от внезапной, острой любви к этому нескладному, бесцеремонному и безумно преданному человечку.
«Спасибо, что беспокоишься, — тихо сказала она. — Но, кажется, я прочнее, чем ты думаешь. И, возможно, он не такой уж и мяч».

Костя ничего не ответил, лишь скептически хмыкнул и сунул руки в карманы. Но в его взгляде читалось обещание продолжить наблюдение.

Тем временем Артем Бестужев пытался вернуться в свою колею. Утреннее совещание в студенческом совете по поводу финансирования клубов. Он стоял у доски, его презентация была безупречной, цифры — точными, аргументы — железобетонными. Он был красив, уверен в себе, неотразим. Он ловил на себе восхищенные взгляды девушек и уважительные — парней.

И все это было похоже на хорошо отрепетированный спектакль, в котором он забыл текст и двигался на автомате. Его мысли были далеко. Они были в тесной комнате общежития, где пахло старыми книгами и чаем, где тишина была не давящей, а обволакивающей, как одеяло.

«Она сказала «дружба». Это безопасно. Это логично. Это... чертовски скучно». — пронеслось у него в голове, и он едва не сбился, комментируя график ROI от инвестиций в фотоклуб.

Он ловил себя на том, что ищет в толпе ее светлую голову, хотя знал, что у нее сейчас философия. Эта мысль — что он знает ее расписание — была одновременно тревожной и успокаивающей.

После совещания к нему подошел Виктор. Он стоял в стороне, как всегда, в своем драповом пальто, с насмешливым прищуром.
«Бестужев, твои сегодняшние показатели эффективности слегка ниже обычного, — произнес он своим глуховатым голосом. — Взгляд затуманен, реакции замедлены. Диагноз: последствия ночной интоксикации... гуманитарной средой. Опасно, Тёма. Теряешь хватку».

Артем фыркнул, отводя взгляд.
«Не выдумывай, Витя. Просто не выспался».

«В общежитии, как я понял, не самые ортопедические матрасы, — парировал Виктор. — Или, может, причина бессонницы была более... одухотворенной? Твоя «Маргарита», судя по всему, обладает талантом не только к язвительным репликам, но и к нарушению спокойствия циников. Почти как ее литературная тезка».