Осенний вальс с Воландом

Глава 27. Лондонский туман и прозрачность стекла

Глава 27. Лондонский туман и прозрачность стекла

Лондон встретил их именно таким, каким и должен был встретить — непроницаемым, влажным, молочно-белым туманом. Он застилал фасады георгианских домов, превращая их в призрачные декорации, смягчал углы неоготических шпилей, глушил звуки машин и голоса, создавая ощущение нереальности происходящего. Артем стоял у окна номера отеля с видом на Гайд-парк, но парка не было видно. Была лишь стена тумана, в которой медленно тонули огни фонарей, превращаясь в размытые золотые мазки, словно на акварели, которую кто-то решил не досушивать.

Этот туман был идеальной метафорой его нынешнего состояния. Все четкие контуры его жизни — стратегии, цели, роли — расплылись, потеряли остроту. Осталось лишь смутное, но интенсивное ощущение переходности, подвешенности между тем, кем он был, и тем, кем ему предстояло стать.

Он услышал, как в соседней гостиной отложил трубку отец. Их номера сообщались, и это было новым, странным опытом — не просто жить под одной крышей, а находиться в одном приватном пространстве, не будучи при этом на деловой встрече или официальном ужине.

«Все уладил с совещанием на четверг, — раздался голос Александра Петровича. — До тех пор мы свободны».

Артем обернулся. Отец был без пиджака и галстука, в простой темной водолазке. Он выглядел непривычно, почти уязвимо.

«Чем займемся?» — спросил Артем, и вопрос прозвучал глупо даже в его собственных ушах. Они не умели «заниматься» просто так.

«Погуляем, — пожал плечами Александр Петрович. — Посмотрим город. Если, конечно, в этом тумане что-то можно разглядеть».

Они вышли на улицу. Холодный, насыщенный влагой воздух обжигал лицо. Туман оседал на одежде мельчайшими бриллиантовыми каплями. Они шли по пустынным в этот ранний час улицам, и их шаги отдавались глухим эхом в белой пелене. Молчание между ними было не враждебным, а экспериментальным, как будто оба проверяли новую, неопробованную почву.

Первой их точкой стал не Британский музей и не Тауэр, а маленькая кофейня в Сохо, которую Александр Петрович нашел с помощью приложения, долго и немного неуверенно тыкая в телефон. Они сели у окна, за которым клубилась белая дымка, и пили густой, черный кофе.

«Знаешь, — начал отец, наконец, ломая тишину, — я здесь впервые был в девяносто третьем. С твоей матерью. Мы тогда только поженились».

Артем смотрел на него, не веря своим ушам. Отец никогда не рассказывал ничего личного. Его прошлое было сборником бизнес-кейсов и скупых фактов.

«И что?» — осторожно спросил Артем.

«И ничего, — отец усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то давно забытое, почти юношеское. — Мы заблудились. Я тогда по-английски говорил ужасно. Твоя мама смеялась надо мной, а я злился. Мы прошагали пол-Лондона, пытаясь найти наш отель. В итоге нашли. И это был, наверное, один из лучших дней в моей жизни».

Артем молчал, пытаясь представить эту картину: молодой, амбициозный Александр Бестужев, не говорящий по-английски, потерявшийся в тумане со смеющейся женой. Это не вязалось с образом железного человека, которого он знал.

«Почему ты никогда об этом не рассказывал?» — выдохнул он.

Александр Петрович отпил кофе, его взгляд стал отрешенным.
«Потому что это не имело отношения к делу. К тому, каким я должен был быть. Сильным. Непогрешимым. Всегда знающим путь. А тут — потерялся, как последний недотепа. Стыдно было».

«Стыдно? — переспросил Артем. — Из-за этого?»

«Для моего отца, твоего деда, любая ошибка, любая слабость была признаком несостоятельности. Он выбил это из меня. А я... я попытался выбить из тебя. Думал, что так будет лучше. Что так ты станешь сильнее».

Вот оно. Признание, которого Артем ждал годами, прозвучало так просто, в маленькой кофейне, за чашкой кофе. Оно не было громким. Оно было тихим, почти бытовым. И от этого — еще более весомым.

«Я не хочу быть сильным, как ты, отец, — тихо сказал Артем. — Я не хочу быть сильным, как дед. Я не хочу быть сильным так, чтобы мне было стыдно заблудиться в чужом городе с любимой женщиной».

Александр Петрович смотрел на него через стол, и в его глазах не было гнева. Было усталое, тяжелое понимание.
«Я знаю. Я начал это понимать. Слишком поздно, но начал».

Они вышли из кофейни и снова погрузились в туман. Но теперь он казался Артему не таким враждебным. Он был укрытием. Позволял говорить то, что при ярком свете солнца, возможно, и не было бы сказано.

Они дошли до Темзы. Мосты терялись в белесой дымке, их очертания были призрачными, невесомыми. Вода, темная и медлительная, беззвучно катила свои воды куда-то в никуда.

«Аля, — вдруг произнес отец, не глядя на сына. — Эта твоя... знакомая. С филфака». Артем насторожился. «Что с ней?»
«Она... на тебя повлияла. И, кажется, в правильную сторону».

Артем фыркнул. «Она меня в грош не ставила с первого дня. До сих пор, наверное, не ставит».
«Вот именно, — кивнул Александр Петрович. — Она не боится тебя. И не пытается тебя использовать. Она видела тебя без... без всего этого. — Он широким жестом обвел окружающий их туман, будто имея в виду не Лондон, а весь тот лоск и блеск, что окружал Артема всегда. — И, судя по тому, как ты изменился за эти недели, ее мнение для тебя что-то значит».