Осенний вальс с Воландом

Глава 28. Снежный вальс и немое признание

Глава 28. Снежный вальс и немое признание

Воздух в пустом университетском актовом зале был ледяным. Сквозь высокие, почти до самого пола, окна лился бледный зимний свет, выхватывая из полумрака пыльные бархатные кресла-раскладушки и потертый паркет с разметкой для разных мероприятий. Отопление на выходных, видимо, экономя, выключили, и дыхание Артема и Али вырывалось в пространство густыми белыми облачками, смешиваясь в призрачном танце еще до того, как они начали танцевать.

Аля, в простых лосинах и объемном свитере, спущенном с одного плеча, переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреть замерзшие пальцы ног. Она смотрела на Артема, который отодвигал в сторону стулья, расчищая пространство в центре зала. Он был в темных джинсах и черной водолазке, и его движения были, как всегда, точными и экономичными, но сегодня в них не было привычной театральной небрежности. Была сосредоточенность.

«Ну что, Ланская, — он обернулся к ней, его голос гулко отозвался в пустоте, — готовься к последнему приступу культурного просвещения. Надеюсь, за неделю в объятиях филологии ты не разучилась отличать правую ногу от левой».

«Я, в отличие от некоторых, способна удерживать в голове больше одной концепции одновременно, — парировала она, подходя. — Например, схему вальса и мысль о том, что ты по-прежнему невыносим».

Он усмехнулся, и этот звук был теплым и живым в ледяном зале. «Рад, что хоть что-то остается неизменным. Ну, давай, напомни мне основы, пока мы не превратились в ледяные статуи».

Она подошла ближе, и знакомый, пьянящий коктейль из запахов — дорогого одеколона, свежего снега с его куртки и чего-то неуловимого, сугубо его — ударил ей в голову. Она взяла его руку, положила свою на его плечо. Его ладонь была теплой, почти горячей на ее холодной талии через тонкую ткань свитера. Первый контакт. Искра, пробежавшая по коже, была настолько яркой и отчетливой, что Аля едва не вздрогнула.

«Так, — ее голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — Раз-два-три. Раз-два-три. Ты ведешь. Помнишь?»
«Помню, — он смотрел не на ноги, а на нее. Прямо в глаза. И этот взгляд был новым. Лишенным насмешки, оценивающим, но как-то по-другому. Глубоким. — Начинай».

Она начала считать вслух, и они тронулись с места. Первые шаги были неуверенными, скованными. Аля мысленно ругала себя — она действительно немного забыла ритм, отвлекшись на учебу, на семинар, на свою новую, обретенную внутреннюю устойчивость, которая сейчас, кажется, подвела ее.

«Не зажимайся, — тихо сказал Артем, его губы оказались совсем рядом с ее виском. — Ты же не на экзамене. Это просто танец».

Просто танец. Слова прозвучали как эхо. Она вспомнила их первый танец в клубе. Ту ночь, когда все началось. Тогда это тоже был «просто танец», который обернулся сделкой, войной, игрой. А теперь? Что это было теперь?

Она расслабилась, перестала бороться с ритмом и позволила ему вести себя. И случилось чудо — их тела, помня больше, чем сознание, нашли общий ритм. Они закружились по пыльному паркету, и мир за окном поплыл за стеклами, как размытая акварель. Снег начал падать за окнами, крупные, неторопливые хлопья, похожие на лепестки магнолии.

И в этом медленном, плавном вращении, под тихий счет Али, в голове у Артема начало происходить что-то странное. Он вел ее, чувствуя под ладонью изгиб ее талии, легкость ее тела, и вдруг откуда-то из глубин памяти начали всплывать кадры. Яркие, четкие, как отсканированные слайды.

Вспышка. Она стоит у подъезда своего дома, закутанная в огромный шарф, с томиком Бродского в руках. Хмурый осенний день. И он, нервный, озадаченный, говорит ей о «стратегической корректировке» плана. А она смотрит на него, и в ее глазах нет разочарования, лишь живое, неподдельное любопытство. «Конечно нет! Я буду рада».

Вспышка. Парк. Золото и багрянец. Она идет рядом, наблюдает за Ариной, и тихо говорит: «Она у тебя замечательная». И в ее голосе нет лести, только искренность, которая резанула его тогда по живому, потому что он был не готов к такой простоте.

Вспышка. Квест-комната. Грохот, темнота, ее испуганный, животный крик. Он ловит ее, прижимает к себе, чувствует учащенный стук ее сердца и шепчет ей на ухо: «Тихо, ведьмочка... Это просто картон и пружины». И она, вся дрожа, но с уже вспыхнувшим в глазах огоньком, отвечает: «Черт... Настоящий дьявол, оказывается, не в книгах, а в механике». И в этот момент он понял, что она — самая отважная женщина, которую он встречал. Потому что она боялась, но не сбежала. Она приняла вызов. Его вызов.

Вспышка. Кабинет Виктора. Она сидит, сжав в руках край плаща, и смотрит на распечатки с фотографиями Ильи. Ее лицо — маска боли и разочарования. И он, вместо того чтобы торжествовать, чувствует острое, щемящее желание защитить ее. От этой правды. От этой боли. От него самого.

Вспышка. Блошиный рынок. Морось. Она стоит под дождем и говорит ему, смотря в никуда: «Я, кажется, была влюблена в цитату. В идею. А теперь мне показали человека... и его почерк... он другой... он не мой». И он, вместо того чтобы использовать ее слабость, как сделал бы раньше, почувствовал странную, незнакомую боль. Боль от того, что ей больно.

Вспышка. День рождения Алисы. Она смотрит на него через всю комнату, когда он готовится нанести удар, воспользоваться мелкой ссорой Ильи и Алисы. И в ее взгляде — не упрек, а холодное, бездонное понимание. Понимание всей глубины их фальши. И его рука опускается. Он не может. Не может ударить, потому что ее взгляд — это приговор ему самому.