Осенью снова всё изменилось

Глава 2. Отец

Больничная палата была светлой, но неуютной. Белая простыня, приборы, тихий гул капельницы. Анастасия сидела у окна, закутанная в мягкий вязаный плед, который связала для неё мама. Она выглядела истощённой, словно душа её стала прозрачнее тела. Глаза — огромные, как у ребёнка, уставшего от взрослой боли.

Дверь приоткрылась.

— Настя, к тебе гость, — осторожно сказала Елена, заглянув в палату.

Девушка обернулась, ожидая увидеть кого угодно — врача, медсестру, тётю из соседней палаты. Но в дверях стоял он.

Высокий, немного сутулый, в тёмном пальто, с сединой на висках и знакомым взглядом из-под очков. Он вошёл не сразу, словно сам не верил, что имеет на это право.

— Здравствуй, Настя, — тихо произнёс Дмитрий.

Она не ответила. Только устало провела взглядом по его лицу и отвернулась к окну.

— Я... я понимаю, это неожиданно. Много времени прошло.

— Слишком много, — голос Насти был хриплым от слабости, но в нём звучала ясность.

Он кивнул.

— Ты не знал? — спросила она вдруг.

— Не знал, — твёрдо ответил он. — Узнал только сегодня. Сразу приехал.

Она долго молчала. Потом медленно отвела взгляд в окно. Елена, поправив плед на плече дочери, тихонько вышла из палаты, позволив остаться им наедине.

— Я думала, ты меня не хотел. Что я была ошибкой. — нарушив тишину, сказала Настя.

Дмитрий сделал шаг вперёд, потом ещё один. Осторожно сел на край кровати.

— Ты не ошибка. Ты — всё, что у меня есть. И я прошу у тебя прощения. За всё. За то, что не был рядом, когда ты росла, плакала, смеялась, болела... когда тебе нужен был отец.

Глаза Насти наполнились слезами. Но она не повернулась. Не сказала ни слова. Только протянула руку — дрожащую, белую. Он осторожно сжал её пальцы.

— Я здесь, Настя. Теперь — здесь.

В тишине капельница капала, как секундная стрелка на новых часах их истории. Настя слегка улыбнулась. Он сел рядом, слегка наклонившись вперёд, словно боялся спугнуть этот хрупкий контакт.

— У тебя очень красивые глаза, — неожиданно сказал он.

Настя удивлённо вскинула взгляд.

— Спасибо... это от мамы, наверное.

Он усмехнулся.

— И от меня тоже. Мы с тобой похожи. Точнее, ты похожа на мою маму, свою бабушку.

Она снова посмотрела в окно, потом вдруг сказала:

— В день бабулиных похорон я так и не нашла тебя в той толпе. Да и потом... Всё как-то не удавалось встретиться, хотя мама говорила, что ты приезжал. Я часто представляла, каким ты мог бы быть. Строгим, надменным, холодным… Или, наоборот, слишком мягким, нерешительным. А ты… настоящий.

— Я не был готов к отцовству тогда. Но это не оправдание. Я поступил подло.

— Мама никогда не говорила о тебе плохо. Только то, что ты ушёл. Я была маленькой, но чувствовала, как ей тяжело. А потом она стала сильной. Слишком сильной. Знаешь, от боли тоже можно стать каменной.

Он кивнул.

— Я вижу, какой ты стала. Удивительной. Мужественной. И я горжусь тобой, даже не имея на это права.

Настя покачала головой.

— Ты всё ещё можешь быть моим отцом, если хочешь.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько нежности, боли и облегчения одновременно, что она невольно отвела глаза.

— Я хочу. Очень. Но сначала… сначала мы должны тебя вылечить. Я не позволю тебе страдать одной.

— Мама сказала, что ты преподаёшь в МГИМО. Что у тебя есть связи в Германии и ты мог бы нам помочь.

— Я сделаю всё, что могу. Мы справимся.

Она молчала, и вдруг тихо сказала:

— Я боюсь, пап.

Это слово — «пап» — он услышал впервые. Оно застряло у него в груди, пронзив его насквозь.

Он осторожно обнял её.

— Я тоже боюсь. Но я с тобой. До конца.

...

Кафе было почти пустым. Тусклый свет ламп, лёгкий аромат кофе с корицей и скрип деревянных половиц под ногами создавали уютную атмосферу, в которой легче было говорить о тяжёлом. Они сидели у окна — друг напротив друга, с чашками чая, которые остывали, почти не тронутые.

— Она назвала тебя папой, — тихо сказала Елена, водя пальцем по краю чашки. — Впервые за все эти годы. Видимо, она считает тебя достойным этого звания.

Дмитрий улыбнулся, слегка склонив голову.
— Не думал, что у меня внутри ещё что-то может сжаться вот так… до боли, но радостной.

Пауза.

— Ты часто думал о нас? — её голос дрожал, но взгляд оставался твёрдым.

Он не сразу ответил. Посмотрел в окно, как будто искал правильные слова в потоке машин и бликах огней.

— Почти каждый день. Я не искал вас, потому что думал, что тебе будет лучше без меня. Я был трусом. Пустым, амбициозным мальчиком, которому казалось, что весь мир у его ног. А потом… потом было уже поздно.

— Не было поздно, — сказала Елена. — Просто ты решил не возвращаться.

Её глаза затуманились. Она отвела взгляд.
— Я боялась, что ты оттолкнёшь её. Что скажешь: «Это не моя дочь, я не обязан». А ты... ты пришёл, ни о чём не спросив.

— Потому что она — моя. Такая, какой я когда-то мечтал увидеть нашу девочку. Только, знаешь… я не думал, что встречу её при таких обстоятельствах.

— Ни один родитель не думает об этом.

Молчание повисло между ними, густое, как вечерний смог. Но не враждебное.

— Мы справимся, — сказала Елена, словно обращаясь к самой себе. — Я не дам ей умереть.

— Мы, — повторил он. — Впервые за столько лет — «мы». Думаешь, это ещё возможно? Вот так — снова быть «нами»?

Елена молчала. Он протянул руку, почти неуверенно, и коснулся её пальцев. Она не отдёрнула руку. Наоборот, слегка сжала его ладонь.

— Главное, чтобы Настя выжила, — сказала она. — Всё остальное… потом.

— Потом, — тихо повторил он. — Но я буду рядом. До конца.