Осенью снова всё изменилось

Глава 3. Три сердца

Больница. Белые стены, безликий свет и запах медикаментов — всё это смешивалось в тумане, окутывавшем Настю с самого утра. Её уже дважды вырвало, тело ломило, как после драки. Каждая клетка словно отбивалась от самой себя.

Но в комнате было тихо. Тихо, потому что Лена сидела рядом и гладила Настю по волосам, которых с каждым днём оставалось на расчёске всё меньше. И Дмитрий сидел у окна с открытой медицинской книгой, но смотрел не на текст, а на дочь.

Настя попыталась приподняться, но тут же передумала. Голова закружилась.

— Не надо, — Елена мягко придержала её за плечо. — Отдохни. Всё хорошо.

— Нет, не хорошо, — прошептала Настя. — Я больше не могу. Я не хочу просыпаться с мыслью, что моё тело предаёт меня.

— Ты имеешь право злиться, — Дмитрий подошёл ближе. — Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна.

Настя подняла на него взгляд, с которым было трудно справиться. В нём была боль, страх, но уже не одиночество.

— Я ненавижу это, — едва слышно прошептала она. — Я ненавижу быть слабой.

— Это не слабость, доченька, — сказала Елена. — Это путь. Ты идёшь по нему, спотыкаясь, падая… но ты всё равно идёшь. И мы с тобой.

Настя прикрыла глаза. Несколько секунд — тишина. А потом:

— Когда меня выпишут… если… вы останетесь вместе?

Елена и Дмитрий переглянулись. Вопрос был не о них, не совсем. Это был вопрос о надёжности. О том, можно ли ей снова верить в близость.

Елена улыбнулась, впервые за день — по-настоящему тепло.

— Мы уже вместе, Настя. Мы не уходим. Мы вернулись. Навсегда.

Дмитрий наклонился, поцеловал дочь в лоб и прошептал:

— А у тебя впереди ещё вся жизнь. Мы построим её вместе.

...

Москва встретила их хмурым вечером — редкие фонари отбрасывали мягкий свет на двор старой высотки. Дмитрий закрыл за собой дверь квартиры, в которой не был уже очень давно.
Он снял пальто, повесил его рядом с пальто Елены и огляделся.

— Здесь… всё по-прежнему, — тихо сказал он. — Даже запах остался прежним. Вы так и живёте здесь вдвоём?

— Настя жила здесь одна последние 6 лет, особо ничего не меняла. Даже посуда осталась та же. А теперь я переехала сюда, чтобы помогать ей.

Он подошёл к книжному шкафу, провёл пальцами по корешкам. Мягкая пыль. В углу — старая фотография Насти на Красной площади. Он задержал взгляд. Елена подошла ближе.

— Как много я пропустил, нет мне за это прощения. — Рассматривая фото, сказал Дмитрий.

— Пока мы живы, всё можно исправить. Ты уже начал.

— Она и вправду поразительно похожа на мою мать. Сейчас не сильно, а вот на этом фото...

— И держится так же, как стальной прут. Она вообще пошла в вас, Ковалёвых, — устало произнесла Елена, положа руку на плечо Дмитрия. Он накрыл её руку своей и глубоко вздохнул.

— Иногда мне кажется, что всё это время мы просто… стояли на месте. Жили в каком-то застывшем дне. — задумчиво произнес Дмитрий.

— Только морщины и седина говорят об обратном.

Они сидели в гостиной, на том самом диване, где когда-то впервые Лена, двадцатилетняя наивная девчонка, пила невкусный жасминовый чай под пристальными взглядами. Теперь перед ними — чашки обыкновенного черного чая, а между ними — годы молчания, сожалений и недосказанности.

— Знаешь, я винила тебя, — Елена не смотрела ему в глаза. — За то, что ты ушёл. За то, что выбрал ту жизнь, без нас.
— Я винил себя сильнее, чем ты можешь себе представить, — тихо сказал он. — Я пытался оправдать это работой, обстоятельствами… но всё это чушь. Я испугался. Не тебя. Себя рядом с тобой. Всё так стремительно завертелось... Случайное знакомство, свадьба, твоя беременность. Однажды я подумал, что с вами я буду ни блистательным карьеристом, ни умным мужчиной, а… просто Дмитрием. С кучей страхов. И ответственности.
— А теперь?

Он вздохнул и посмотрел в окно — за стеклом медленно падал редкий первый снег.

— А теперь я наконец могу позволить себе быть собой.

Елена отпила чай.

— Ты думаешь, Настя поправится? — прошептала она.
— Думаю, у неё есть шанс. И этот шанс — ты. И я. Мы. Она это видит. И цепляется за него.
— Я боюсь.
— Я тоже. Но я здесь.

За окнами медленно наступала ночь, а в комнате было светло от настольной лампы и тепла, которое вновь оживало в них обоих. Они не касались друг друга. Но молчание между ними уже было другим — не холодным, а наполненным. Дмитрий взял её ладонь, осторожно, как будто боялся спугнуть.

— Прекрасная Елена, прости меня за всё.

От услышанного внутри у Елены всё заклокотало, ведь так её называл только Дмитрий. Она не слышала этого обращения почти 27 лет, но подсознание не забыло.