Осенью всё изменилось

Глава 15. Шепот из пепла

В доме Ковалёвых всё чаще становилось тихо, и в этой тишине Лена словно растворялась. Она почти перестала разговаривать — с мужем, с тётей Надей, даже с самой собой. Она ходила по дому в сером халате, словно тень той, кем была ещё полгода назад. Живот уже нельзя было спрятать под свободной одеждой — он выдавал её состояние с первого взгляда, как клеймо, как проклятие.

Дмитрий изредка приходил, только чтобы поспать и пообщаться с родителями. В их с ним спальне теперь только тишина. И вечные звуки из гостиной — звон бокалов, разговоры, Катин смех. Да, теперь она бывала здесь почти каждый день. Появлялась в компании своих родителей, как хозяйка, в новой шубке, в перчатках из тонкой кожи и с духами, от которых Лене резало нос. Ирина Станиславовна расплывалась в улыбке при виде такой желанной гостьи.

Однажды Надежда тихо, как умеет только она, поставила чашку с молоком рядом с Лениным креслом и произнесла:

— Может, он одумается и вернётся, Елена Сергеевна. Но ребёнок уже с вами. Не предавайте его, как предали вас. Не обижайте. Он в этом не виноват.

— Она, — тихо ответила Лена. — Это девочка. Я знаю. Я чувствую. Она мне даже иногда снится, крошечная такая, — заулыбалась Лена, вспомнив сны.

— Тогда берегите её. Пусть она хоть родится с надеждой.

Ирина Станиславовна в тот вечер сама пришла в комнату Лены. Без стука. В руках она держала вязаное белое одеяло для новорождённого — парадоксальный жест, в котором сквозило всё: снисхождение, ирония, жалость, упрёк.

— Я связала, — спокойно сказала она. — Это не для тебя. Для ребёнка. Он тут ни при чём.

Лена посмотрела на неё устало, почти без эмоций.

— Вы же не верите, что он его отец.

Свекровь села напротив, сложив руки на коленях.

— Я верю, что ты воспользовалась моментом. Ты была одна, он был молод. Ты привлекательна. А он глуп. Такие ошибки случаются. Но жить с этой ошибкой необязательно.

— Я не ошибка, — сказала Лена. — И наш ребёнок тоже.

— Посмотрим, — спокойно ответила свекровь. — Время всё расставит по своим местам.

— А в ваших "высоких кругах" принято быть бессердечными? — Впервые с вызовом обратилась Лена к свекрови. — Если да, то я бы точно никогда не вошла в него.

Свекровь усмехнулась, и ничего не ответив, закрыла за собой дверь.

Через неделю Лена съехала.

Тихо, утром, когда все спали. Помогла Надежда. Она не спрашивала, зачем. Только собрала вещи, укутала её в шаль и подала тёплый термос с супом в дорогу.

— Куда вы теперь?

— В общежитие. Там, где живут семьями. У нас были комнаты для рабочих с детьми.

— А он знает?

— Неважно.

— А вы вернётесь?

Лена взглянула на неё и медленно покачала головой.

— Нет, тёть Надь. Я не умею возвращаться. Я умею только терять. Спасибо вам за всё.

И ушла, не оглянувшись.

В новом месте всё было тесно, душно, с общими кухнями, с соседями, которые курили в коридоре и допоздна слушали радио. Но там была её комната. Маленькая, но её. Лена повесила на стену единственный предмет — вышитую салфетку, которую когда-то подарила ей Наташа, та самая подруга из техникума. «Чтобы не забывала, что всё проходит. И плохое — тоже».

Она почти не выходила из дома. Появились новые привычки — пить из блюдца, сидеть у батареи, разговаривать с животом. Дмитрий за всё время так ни разу и не объявился.

— Настя… Настюша моя… у нас всё будет. Я справлюсь. Слышишь?

Но по ночам она всё чаще слышала другой голос. Голос свекрови, голос пока ещё мужа и тот страшный, липкий, коварный голос Кати:
«Ты думала, что можешь забрать его у меня? А я вернулась. И забрала всё».

Беременность подходила к концу.
Хоть Елена и была рада в начале, но ближе к концу всё чаще ловила себя на мысли, что не хочет ребёнка. Не потому, что он ей не нужен, а потому, что он — свидетель. Свидетель её падения, боли, предательства.

Когда живот начал болеть, она не пошла в больницу. Она просто легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и прошептала:

— Я не смогу тебя любить. Прости меня за это.

Она уснула. А когда проснулась — поняла, что началось.

В этот раз рядом никого не было. Ни Надежды. Ни Дмитрия. Ни даже ненавистной свекрови. Ни подруги. Только стена, ободранные обои и холод на кухне.

И роды начались именно так: в тишине, среди боли, в одиночестве, с дыханием, разрывающим грудь.

И когда всё закончилось и ребёнок закричал, Лена впервые посмотрела на неё… и замерла.

Лицо. Черты. Взгляд. Всё — Ирина Станиславовна.

— Господи, — прошептала она, — неееет…

И от этого крика в ней что-то сломалось окончательно.