Осенью всё изменилось

Глава 16. Настенька

Девочка плакала, визгливо, пронзительно, словно протестуя против самого факта своего появления на свет. Лена сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, вся в поту и крови. Она дрожала, глядя на крошечное существо перед собой. Ребёнок дёргал ручками, сучил ножками, морщил крошечный лоб — и был до боли похож на… нее.

Лена не плакала. Ни слёз, ни звука. Только тяжёлое дыхание и странное чувство: как будто всё внутри неё обрушилось, ушло под лёд, и теперь там только пустота. Беспомощная и немая.

Через час, может, через два, в комнату вошла соседка по этажу, Мария Игнатьевна, которую Лена однажды попросила «на всякий случай посмотреть», если вдруг… Та ахнула, увидев Лену на полу с новорожденной на руках.

— Господи, что же ты наделала, девка! Совсем с ума сошла! Жить хочешь?

Елена а только молча передала ей ребёнка, как чужую куклу.

— Девочка, — сказала Мария после короткого осмотра. — Всё в порядке. Нужно срочно вызвать скорую, у тебя кровь хлещет, как из ведра.

— Не надо скорую, — еле слышно прошептала Лена. — Всё хорошо. Пусть всё будет как есть.

— Девочка, ты с ума сошла? У тебя теперь ребёнок! Она хочет жить! Она уже любит тебя!

Лена слабо усмехнулась.

— Она похожа на неё.

— На кого?

— На мать Димы.

Мария замолчала. Она всё поняла сразу, не дожидаясь подробностей. Подошла ближе, накрыла Лену одеялом, и прошептала:

— Нельзя так думать. Нельзя возлагать на ребёнка вину за чужую боль. При чём здесь она? Так всё, я вызываю скорую, ты скоро кровью истечёшь!

Лена снова молчала. Только смотрела в потолок, как будто надеялась увидеть там что-то, что объяснит, зачем всё это было.

Через три дня Лена вернулась из роддома, слабая, истощённая, с Настей на руках. Девочка спала спокойно, будто уже всё поняла — не ждала любви, не просила ласки. Она просто была. Молчаливая.

Комната встретила её холодом и пустотой. Никто не ждал. Наташа звонила пару раз, но Лена не брала трубку. Надежда Андреевна прислала маленький свёрток с пинетками — серыми, кривыми, но тёплыми. Лена прижала их к щеке, и что-то дрогнуло в ней… на секунду.

— Это не твоя вина, — сказала она ребёнку, словно извиняясь. — Но я не умею. Я не умею быть мамой.

Прошли недели. Потом месяцы.

Настенька росла. Она была тихим, молчаливым ребёнком, почти не плакала, только иногда смотрела на мать — долго, каким-то не по-детски внимательным взглядом. Как будто понимала больше, чем должна была.

А Елена всё чаще сидела на подоконнике с бутылкой. Сначала — вино. Потом — что покрепче. День сменялся ночью, ночь — утром, а она сидела, глядя на серое небо, и думала: «За что мне это?»

Соседи начали перешёптываться. Однажды к ней подошла Мария Игнатьевна и тихо сказала:

— Вера, ты угасаешь. Прямо на глазах. А девочка смотрит на тебя — и копит эту боль. Не гони её. Она не свекруха, она твоя дочь.

— Она никогда не будет моей, — отрезала Лена. — Я её не просила. Это всё из-за неё. Из-за них. Она — как призрак их дома.

Мария развела руками и ушла.

Вечером Лена смотрела, как дочь играет на полу с деревянной ложкой. Маленькие пальчики сжимали её, как что-то важное. И вдруг ребёнок улыбнулся. Первая улыбка. Такая ясная, открытая… и ужасно похожая на Дмитрия.

У Лены вырвался сдавленный всхлип. Не от умиления. От боли.

Она схватила бутылку и сделала большой глоток. Потом ещё один. Голова закружилась. В глазах потемнело. Женщина облокотилась на подоконник и снова посмотрела на дочь.

— Не смей быть счастливой, — прошептала она. — Не смей. Ты всё испортила.

Настенька в ответ лишь снова улыбнулась. Беззубо. Светло. Как будто знала: когда-нибудь, через много лет, она станет сильнее этой боли.

Но Лена этого не знала. Она лишь медленно напивалась, погружаясь в тень. И в этой тени… зарождалась новая драма. Драма между матерью и дочерью, где одна не умеет любить, а вторая всё равно будет ждать этой любви. Всю жизнь.

...

Осень в Москве выдалась затяжной, серой, словно город тоже устал. Лужи у обочин сливались в грязные зеркала, в которых отражались туманные лица прохожих. Семейное общежитие, где теперь жили Елена с Анастасией, словно растворилось в этом безвременье — облупившиеся стены, ржавые батареи, запах капусты и сырости, сквозняки в коридоре.

Настенька уже уверенно стояла на ножках, лепетала что-то своё, цеплялась за подол матери. А Елена… Лена всё чаще не замечала её.

— У тебя температура, — говорила Мария Игнатьевна, приходя навестить девочку, когда Лена пропадала на два дня. — Нельзя тебе лежать здесь на полу. Иди сюда, куколка. Твоя мама больна, но это пройдёт, слышишь?

Девочка молча тянулась к ней — тёплой, уверенной, не своей, но доброй.

Лене иногда снился сон. Она бежит по заснеженной улице. Лёгкое платье, босые ноги. Впереди — дом Ковалёвых. Она бьёт кулаками в дверь, зовёт Дмитрия. А выходит Ирина в белоснежной шали, с холодной улыбкой:

— Он тебя не помнит. И не вспомнит. Ты — ошибка.

И Лена просыпалась в холодном поту в комнате, где пахло детской кашей, табаком и безысходностью.

Однажды в коридоре её остановила Наташа.

— Ты посмотри на себя, Лен. Ты давно себя в зеркале видела?

— А зачем? — Лена усмехнулась, её глаза были мутными, в руках она держала мятую пачку «Космоса».

— Хотя бы ради Насти. У тебя ребёнок! А ты что делаешь?

— Не твоё дело.

— Моё! Потому что я — единственная, кто ещё с тобой разговаривает! — Наташа повысила голос. — Потому что я видела, какой ты была! Какой ты могла быть! Ты боролась за него, за счастье, за семью… А теперь что?

Лена вдруг резко шагнула вперёд, близко, лицом к лицу:

— А ты мне завидовала. Всю дорогу. И ждала, что я проиграю. Так чего же ты теперь хочешь? Пора радоваться?

Наташа побледнела.

Поздно вечером, когда Настя уже спала, Лена села у окна. В её руках была старая записная книжка — та, в которую Дмитрий когда-то записал свой номер, первую надпись: «Позвони, если вдруг — я рядом».