Осенью всё изменилось

Глава 17. Дальние берега

— Ну что, Катенька, — Роман Геннадьевич откинулся на спинку кресла, поднося ко рту рюмку коньяка. — Пора собирать чемоданы. Дмитрий прошёл все согласования. Виза, документы — всё в порядке. Через месяц — Берлин.

Катя улыбалась, сидя у окна скрестив ноги.

— Как же я мечтала об этом городе, папочка… Ты ведь помнишь?

— Помню, доченька. Ты у нас всегда знала, чего хочешь. И всегда добивалась своего. Умница. А теперь, когда ты официально мадам Ковалёва, самое время стать мадам Атташе при посольстве. Ну или, в перспективе, мадам Посол…

Катя хмыкнула:

— Главное — подальше отсюда. Я устала от этого города. От его запаха. От её лица на улицах.

— Ленки?

— Да. Она всё ещё здесь. Живёт где-то в районе Пролетарки. Молчит, но я чувствую — не забыла. Она ещё может выстрелить. Эта детдомовская девчонка, она как нож с зазубринами — вонзится тихо, а потом рванет.

Роман внимательно посмотрел на дочь, взвешивая каждое слово.

— Ты уверена, что Димка… окончательно твой?

Катя сжала челюсть.

— Он ушёл от неё. Он выбрал меня. А теперь я еду с ним. Всё остальное — пыль.

— А ребёнок?

Катя отвернулась.

— Пусть живёт. Я не собираюсь воспитывать чужих детей. У неё, как-никак, мать ещё жива. Хоть и неадекватная. Может, отдадут в интернат, кто знает. Главное, чтобы Дима не вспоминал.

— Он слабый. И чувствительный. Будь рядом, не дай ему загрустить, — строго сказал Роман. — Германия — это не шутки. Там ворон не подстрелишь. Там всё решают улыбки и связи.

— У меня и того, и другого — с избытком, — ответила Катя, как отрезала.

Тем временем в комнате общежития на третьем этаже Лена писала заявление о приёме на работу уборщицей в районную школу. Не потому, что хотела, а потому, что нужно было кормить ребёнка, а бутылка с каждым днём становилась всё более дорогой роскошью.

Её трясло. Руки не слушались. Под глазами — синяки, редкие пряди волос падали на лоб. Но в глазах что-то появилось. Твердое.

Лена не знала, зачем она продолжает. Просто продолжала.

Впервые за год она зашла в храм. Поставила свечку — не за себя. За Настеньку. Долго стояла, ничего не просила. Только ощущала странное тепло — как будто кто-то всё же её слышит. Где-то.

Настя сидела на подоконнике, глядя вниз на воробьёв. Она уже умела говорить фразами. Иногда странными, как будто не детскими.

— Мам, а папа уехал, потому что я плохая?

Лена замерла, выронив чашку.

— Что ты сказала?

— Папа. Он не любит нас, да?

Лена подбежала, схватила дочку, прижала к себе, сдавленно, резко, чуть не сломав ей плечо.

— Нет! Это он… он просто… слабый.

Настя смотрела ей в глаза. Молча. Снова с этой взрослой, тревожной тишиной.

— Я не похожа на бабушку. Правда?

Лена не смогла ответить. Только села на пол и зарыдала. Горько, впервые за долгое время — не от злости, не от обиды, а от понимания: ребёнок всё чувствует. Всё знает. Всё носит в себе — твои слёзы, твой яд, твой страх.

Дмитрий сидел в аэропорту, держа на коленях кожаный портфель и новый загранпаспорт. Он был спокоен. Смотрел в окно на самолёты, на вечерний свет и думал, что, возможно, жизнь всё-таки прощает.

Рядом Катя теребила браслет на руке.

— Не жалеешь, что перед вылетом не встретился с бывшей , не сказал ей «прощай»? — тихо поинтересовалась она.

— Она не захотела бы слушать, — так же тихо ответил он.

— А ребёнок?

Он закрыл глаза.

— Это не моя забота, он не мой.

Катя ничего не ответила. Просто положила руку на его плечо.

— Зато теперь ты мой. И это — навсегда.

В самолёте Дмитрий смотрел в иллюминатор до тех пор, пока земля не исчезла в облаках. А в памяти, как назло, всплыли глаза его Прекрасной Елены. И голос, хриплый, почти шёпот:

— Я никогда тебя не предам. Даже если ты уйдёшь.

Но он ушёл.

И она осталась. С Анастасией.