Осенью всё изменилось

Глава 19. Дом, где пахнет яблоками

Настя пришла поздно. Ключ повернулся в скрипучем замке, дверь тяжело открылась, и на пороге показалась высокая худощавая девочка с тонкими чертами лица и глазами, в которых копилась усталость от взрослой жизни, начавшейся слишком рано.

Лена сидела на кухне. Газовая конфорка горела синим огоньком, на ней закипало молоко в старой алюминиевой кастрюле.

Девушка сняла пальто, прошла мимо, будто не заметив мать.

— Погуляла? — спросила Лена, не поворачивая головы.

— Была в библиотеке. Потом у подруги. Сочинение писали.

— Ага. Ну, как хочешь.

Настя открыла холодильник, достала кусок хлеба. Лена помешивала молоко ложкой.

— Молоко кипит. Хочешь?

— Не хочу.

Повисла тишина. Угрюмая, обиженная.

— Я сегодня встретилась с твоей бабушкой, — вдруг сказала Лена.

Настя замерла. Потом медленно обернулась:
— С какой ещё бабушкой?

— С Ириной Станиславовной. С матерью Дмитрия.

Настя опустила взгляд:
— Она жива? Я думала…

— Она не просто жива. Она… предложила нам переехать к ней.

— Что?.. — голос девочки дрогнул. — Ты шутишь?

— Нет. Она одна. Огромная квартира. Говорит, что устала от пустоты. И хочет, чтобы мы… ты… жили лучше.

— А ты что? Согласилась?

— Пока — нет. Я хотела поговорить с тобой.

Настя подошла к столу, опёрлась руками о край.

— Почему сейчас? Почему ей вдруг стало не всё равно?

— Потому что, наверное, все стареют. И понимают, что остались только зеркала.

— Или просто жалеет, что ты спилась и чувствует за это свою вину.

— Не спилась. — Лена подняла глаза. — Я жива. Пока.

Настя присела напротив. Взгляд у неё был напряжённый, но в нём что-то вспыхнуло… как будто маленькая искорка.

— А если я не хочу жить с ней? Я не могу простить её. За то, как ты жила. За то, как он ушёл. За то, как им всем было всё равно на меня.

— А если… ты простишь ради себя? Не ради меня. Не ради неё. Ради того, чтобы наконец выбраться отсюда?

— А ты? Простишь её?

Лена отвернулась.

— Я не знаю. Но я больше не хочу жить во злобе. Я устала.

Настя накрыла её руку своей. Осторожно. Как будто прикасалась к раненому воробью.

— Я хочу комнату, где не пахнет плесенью. Я хочу окна, из которых видны деревья, а не мусорные баки. Я хочу не бояться просыпаться.

Лена посмотрела на дочь. И впервые увидела в ней себя. Ту самую, двадцатилетнюю. С надеждой, которую ещё не растоптали.

— Тогда поехали?

— На разведку.

Молоко вскипело и убежало — струйка белая, горячая, как их разговор. Елена выключила плиту. Они молчали. Но между ними больше не было стены. Только дорога. И, может быть, впереди — дом.

...

Ключ легко повернулся в замке, как будто знал, что их ждут. Дверь распахнулась в просторную, тихую квартиру, пахнущую мебельным лаком, жасминовым чаем и временем.

Ирина Станиславовна стояла у окна в светлом шерстяном кардигане, с прямой, как у лебедя, спиной. Услышав шаги, она обернулась. В её глазах не было ни торжества, ни сомнений. Только усталость. И ожидание.

— Добро пожаловать, — сказала она ровно.

Елена вошла первой. В руках у неё было два полиэтиленовых пакета и сумка на ремне. За ней — Анастасия с рюкзаком и аккуратно перевязанной коробкой для книг.

— Мы ненадолго, — сразу же бросила Лена. — Пока… не поймём, как тут будет.

Елена кивнула.
— У вас будет своя комната. Лена — та, что с балконом. Настенька — рядом. Там тише. Ключи на полке. Бельё свежее.

Настя прошла вглубь квартиры. Елена задержалась.

— Я не обещаю быть удобной.

— Я и не жду.

Они посмотрели друг на друга. Не как враги. И не как родные. Как те, кто уже видел друг друга на дне, но всё ещё стоял на поверхности.

В комнатах пахло чистотой и яблоками. Настя положила книги на стол и подошла к окну. Там, за стеклом, был двор с кленами и резными скамейками. Тишина. Никаких криков за стеной, никакого запаха горелой капусты из общежития.

— Можно я останусь здесь одна? — крикнула она через коридор.

Ирина ответила из кухни:
— Конечно. Это твой дом теперь.

На кухне закипал чайник. Елена стояла у стены, прислонившись плечом к дверному косяку. Ирина Станиславовна молча расставила чашки, открыла жестяную банку.

— Жасмин, — сказала она. — Дмитрий его любил.

— Я — нет, — буркнула Лена.

Ирина вздохнула.
— Завтра я сделаю мятный. Или просто чёрный. Какой хочешь.

— Я не о чае, Ирина Станиславовна. Я… я не умею жить так, как вы. И я не знаю, смогу ли я здесь быть кем-то, кроме вашей невестки, которую вы когда-то ненавидели.

— Я тоже не умею жить заново, Леночка. Но если мы хотя бы попробуем… может, получится не повторяться.

Чайник запищал. Ирина выключила газ. Достала маленькие белые чашки.

— Давай без «вы» и «Ирина Станиславовна», — тихо сказала она. — Просто Ирина.

Лена долго смотрела на неё. Потом кивнула.

Они выпили чай, не поднимая глаз друг на друга. Но напряжение растворялось — капля за каплей, как жасмин в кипятке.

За стеной играла пластинка. В коридоре тихо скрипнул пол. В этом доме, полном воспоминаний, вдруг воцарилась тишина, в которой можно было дышать.