Осенью всё изменилось

Глава 22. Молча, но не вслепую

Берлин, вечерний дипломатический приём в посольстве России. Лужайка у старинного особняка была усыпана аккуратными группками людей в костюмах, пальто и серо-синих плащах. Мужчины с бокалами в руках, женщины с пронзительным взглядом. Перекрёстные взгляды, поджатые губы, натянутые улыбки — идеальное место, чтобы говорить то, чего не должно быть сказано вслух.

Дмитрий стоял у фуршетного стола и говорил с коллегой из Болгарии. Катя кружила неподалёку, блистая элегантностью.

— Дмитрий Михайлович! — оклик раздался сзади. Он обернулся.
— О! Березин! Сколько лет…

Это был Олег Березин, когда-то знакомый семьи Глинских, теперь — второй секретарь в румынской миссии. Стройный, в очках, с тем же вечным полууголком улыбки.

— Вот не думал, что встречу тебя здесь. А я, между прочим, был в Москве недавно, — сказал Березин, легко пожимая руку.
— И что расскажешь? — улыбнулся Дмитрий.

Они говорили ни о чём — пока не остались наедине, подальше от остальных.

Березин вдруг сказал:
— Слушай, я, конечно, могу влезать не в своё дело… но ты в курсе, что у тебя вроде как дочь в Москве?

Дмитрий замер.
— Что?

— Ну… говорят. Твоя бывшая. Елена Иванова. Она живёт сейчас у твоей матери. Девочка — Анастасия. Говорят, копия тебя в юности.

Молчание. Гул разговора вокруг как будто отошёл на второй план.

— Олег, кто тебе это сказал?

— Кто не сказал, вот вопрос. Уже и на "Арбате", и на "Патриках" обсуждают. Якобы письмо было. Якобы Катя что-то сделала. Всё — на уровне слухов, но знаешь, как бывает: дыма без огня…

— Ты шутишь сейчас? — Дмитрий говорил тихо, но с явной угрозой в голосе.

— Не смею. Просто подумал: может, ты и не знаешь. Увидел тебя и подумал, черт, вот ведь как бывает…

Тем вечером Дмитрий не сказал ни слова Кате. Он пил коньяк у себя в кабинете. Закрытая дверь. Письма, доклады — всё лежало нетронуто. В голове крутились обрывки.

"Она беременна не от тебя."
"А ты уверена, что этот ребенок мой?"

"А есть в твоём мире место мне? Хотя бы в уголочке??"
"Катя надёжна, ты сделал правильный выбор."
"Сынок, пойми, ты поступил правильно."

Он вспомнил тот далёкий, практически забытый день, когда он с Леной развёлся. Уже выйдя из здания суда, Лена — с распухшими от слёз глазами, сказала ему вслед:
— Знай, Дима, это твой ребенок. Я не была ни с кем, кроме тебя.

А он тогда… не поверил. Не сказал "прощай". Потом несколько раз встречал в общей компании Наталью, и осторожно спрашивал, как там Лена. Однажды она ответила, что теперь это уже не его дело.

Он посмотрел в окно. Берлин не был таким красивым в этот вечер. Даже вид из окна показался декорацией.

А что если всё это время — она говорила правду?

Утро после приёма. Берлин выглядел как всегда: кофе на углу, продавцы газет, женщины в пальто цвета кофе с молоком, мужчины с аккуратными бородками. Всё по часам. Всё по правилам.

Дмитрий сел за письменный стол. Развернул папку с дипломатическими телеграммами, но глаза скользнули мимо строчек.

Он достал лист белой бумаги, аккуратно и неторопливо начал писать.

"Ирина Станиславовна,

Мама,

Пишу тебе с одним-единственным вопросом, на который я прошу ответить откровенно — как мать сыну. Правда ли, что у Елены родилась девочка? Правда ли, что ты знаешь об этом? И правда ли, что она живёт с тобой?

Если всё это так, я хочу знать — почему мне не сказали. И хочу знать, когда это всё началось.

Я не хочу спрашивать Катю. Не хочу скандалов. Я хочу понять.

Жду твоего ответа.

Твой сын,
Дмитрий."

Он перечитал письмо трижды. Бумага дрожала в руках — едва заметно, но это злило его. Он привык управлять: ситуацией, людьми, собой. А тут — его сделали пешкой. Или он сам позволил?

Письмо он не стал передавать через дипломатическую почту — слишком формально. Он передал его лично Олегу, который собирался в Москву на конференцию. Олег ничего не спрашивал. Он понял всё с одного взгляда.

— Хочешь, чтобы она прочитала это лично?
— Да. Только лично.

Прошла неделя. Ответа не было.

Катя ничего не знала. Она была занята организацией выставки советского искусства, и если и замечала, что Дмитрий стал тише, то списывала это на работу.

Но вечером десятого дня после отправки письма Олег вернулся. Позвонил.

— Могу заехать? Надо поговорить.

Они сели в саду. Олег, молчаливый, снял с шеи шарф, достал из кармана сложенное письмо.

— Это от твоей матери.

Дмитрий дрожащими руками развернул бумагу. Узнал почерк сразу.

"Димочка, сынок.

Я долго думала, писать ли тебе. Твоя жена — Катя — давно привыкла решать всё за тебя. Я помогала ей, потому что верила: ты сделал правильный выбор. Я была неправа.

Да. У Елены дочь. Анастасия. Они обе живут со мной последние два года. Однажды я приехала к общежитию, где они с Еленой жили. Да, я приехала специально для того, чтобы увидеть, для собственного спокойствия. И увидела. Ты не мог быть не отцом. Сначала я не верила. Потом — поняла. Стала искать встречи с Еленой и однажды мне это удалось. Я поняла — я не могу по-другому.

Роман Геннадьевич признался, что Катерина сожгла моё первое письмо. Читать чужие письма низко, но в этом вся Катя. Сынок, как же я ошиблась.

Ты спрашиваешь: почему не сказала по телефону лично? Потому что слова не выходили наружу. Потому что боялась, что ты разрушишь то, что уже построил. Что снова ранишь Лену. Что наломаешь дров. Что не простишь меня... Хотя, я пойму. Я это, наверное, заслужила.

Теперь ты знаешь. Что делать с этим — решай сам. Но я прошу: если решишь вернуться, не делай это ради справедливости. Делай это только если ты всё ещё… любишь её.

Мама."

Вадим долго сидел, сжимая письмо.

— Елена. Она изменилась? — спросил он, не поднимая глаз.
— Сильно, — сказал Олег. — Всё-таки ей уже почти сорок. Усталая. Но не сломанная. А девочка… Твоя копия. Только глаза голубые.