Ощущая мрак

Chapter IV. Виктория Гэйя

Даже не знаю, с чего начать. Виктория смотрит на меня сверху вниз и молчит и явно ждет, что я тут же выложу ей все начистоту. И Цинния ждет, а в глазах у нее одни вопросительные знаки.

Не знаю, стоит ли говорить им, что случилось и почему. Сказать-то я все равно смогу немногое, самому бы кто объяснил.

– Почему Вы нас не выдали? – спрашиваю я.

Виктория вздыхает.

– О таком в дверях не разговаривают, – говорит она и добавляет невпопад: – Вы продрогли до костей.

Я наблюдаю за тем, как она скрывается за дверью кладовой, а потом возвращается с охапкой белых полотенец в руках.

Мы получаем каждый по одному, и я с осторожностью вытираю своим мокрое лицо. На белой махровой ткани остаются черные разводы, они выглядят, как тест Роршаха, который нам дают в Академии в начале каждого года, чтобы проверить, не сошли ли мы с ума. На мой взгляд, это бессмысленные попытки выявить нарушения психики в мире, где все сумасшедшие.

– Приведите себя в порядок и марш на кухню, – командует Виктория и уходит. Не знаю, почему, но ее тон такой правильный, что мне совсем не хочется спорить. Я замечаю, что Цинния внимательно следит за мной, и краснею.

И вот надо было нам вваливаться в ее комнату!

– Цинни, – зовет ее мать.

– Да?

– Спокойной ночи.

– Но мам!..

– Я все сказала.

Произносится это таким беспрекословным тоном, что даже я невольно замираю. Цинния надувает губы, разворачивается и топает к себе в комнату. Перед тем, как захлопнуть дверь прямо перед моим носом, она дарит мне такой обвинительный взор, будто это я во всем виноват.

«Ну здорово», – безрадостно думаю я.

Виктория следит, чтобы дочь закрыла за собой дверь, а потом кидает на меня еще один взгляд и скрывается на кухне. Я тут же поворачиваюсь к Джервису.

– Как, по-твоему, ей можно верить? – повторяю я. Он хмурится и кусает щеку изнутри – значит, тоже думал об этом все это время.

– Она не сдала нас калигусам. Да и твой отец сказал...

– Да, сказал нам идти к ней, – нетерпеливо перебиваю я. – А потом зыркнул на меня черными глазами и дал себя схватить.

– Но она же... – запинается приятель, – она же директор Академии.

– И что?

На этот железный аргумент ему нечего сказать, и он закрывает рот, недовольно поджимая губы. Уверен, это оттого, что Джервис не знает правильного ответа на мой вопрос. Он не любит чего-то не знать.

– Ну, здесь нас хотя бы накормят.

Я хмыкаю и, хлопнув приятеля по плечу, иду за ним на слабый запах еды с кухни. В доме Гэйя она чуть больше, чем наша, и светлее. И явно чище. Похоже, Виктория проводит на своей кухне куда больше времени, чем мы с отцом на нашей. Хотя все кухни, все комнаты в наших домах примерно одинаковые, эта кажется мне гораздо уютнее.

– Проголодались, наверное, – говорит Виктория, как ни в чем не бывало.

Мы молча садимся за небольшой стол, и она подает нам стаканы с водой. Я опускаю взгляд на свои руки. С моих волос все еще стекают дождевые капли, которые я не успел вытереть, как следует, и они тут же оказываются на гладкой блестящей поверхности. В мутном отражении стола я вижу свое угрюмое до невозможности лицо. Просто умопомрачительное зрелище.

Мы молчим. Виктория ходит вокруг нас, включая тепловые генераторы, один из них подает жар в печь, где разогреваются лапки грантера. Я чувствую запах мяса, и рот тут же наполняется слюной. Черт возьми, оказывается, я так голоден!

Странно, что никто не задает вопросов и вообще ничего не говорит. Я исподлобья смотрю на Джервиса, а он только вздрагивает от холода. И тоже молчит.

Наконец, я не выдерживаю.

– Миссис Гэйя...

– Разговоры потом, – отрезает она и грохает перед моим носом тарелку с мясом.

Вот и объяснился.

– Ешьте, – говорит Виктория, кивая на жареные лапки грантера. Я смотрю на них, мучительно сжимая челюсть.

– Я думал, мы поговорим.

– Позже, Рэймонд. Я не хочу, чтобы подростки в моем доме падали в голодные обмороки.

У нее странная манера говорить. Будто ее голос давит на все звуки, превращая их в монотонные, совсем одинаковые, сводя на ноль амплитуду и громкости, и октав, – так звучат сообщения от канцлера в громкоговорителях любого сектора. Трудно понять, злится она или шутит.

И еще мне не нравится, что она зовет меня Рэймондом.

Отец зовет меня так, когда сердится. То есть, почти всегда. Сердится ли на меня эта женщина?

Я не знаю ее, как человека: в Академии наши с ней разговоры состоят из одних ее выговоров мне и нареканий, к отцу она приходит только по делам, и вообще все мое знание о ней крутится вокруг Академии. Можно ли ей верить?

Я смотрю на Викторию, на тарелку перед собой, снова на нее. Мой желудок урчит, словно там поселился разгневанный зверь, и мне очень хочется схватить эту аппетитную лапку и запихать целиком себе в рот. Но я этого не делаю, и Джервис тоже. Уверен, он умирает от голода.

– Как мы можем вам верить? – спрашиваю я. Виктория вскидывает брови, а я не свожу с нее глаз (просто чтобы не смотреть на мясо).

– Не доверяешь мне? – удивляется она. Ну, или делает вид, что удивляется – я не могу понять ее интонации.

– Ни один взрослый человек сегодня не сказал мне правды, не ответил на мои вопросы и ничего не объяснил. С чего бы мне доверять Вам?

Виктория хмыкает.

– Не могу не согласиться, – отвечает она. А потом переводит взгляд на Джервиса. – Джервис, ты же живешь в продовольственном секторе? – спрашивает Виктория. – Твои родители дома? Не хочешь связаться с ними и предупредить, что не вернешься сегодня?