Ошейник для мажора

Пролог

Запах въедается в ноздри, липкой плёнкой ложится на язык. Пытаюсь дышать ртом – бесполезно. Эта вонь просачивается через кожу. Собачье дерьмо. Повсюду. На новеньких белых кроссовках, на рукояти лопаты, и, чёрт побери, кажется, даже в волосах.

— Чтоб она сдохла, эта русская! — вырывается сквозь зубы, пока я выскребаю очередную вонючую кучу из-под решётки.

Упираюсь в лопату, чувствуя, как ярость подкатывает к горлу. Всё это дерьмо, в прямом и переносном смысле, на её совести.

Я, Джеймс Томпсон, звезда хоккея, наследник состояния, которое можно потратить за десять жизней, – и вот я тут, копаюсь в собачьих отходах. Из-за дурацкого пари, из-за той кражи, которая тогда казалась просто адреналиновой шуткой. Я был пьян, зол… а тот здоровяк в форме, который посмел меня задержать.

До сих пор помню хруст его носа, тёплую кровь на костяшках. Руки сами сжимаются в кулаки. Чёрт… та жажда, что поднимается из глубин, – не просто злость. Это потребность. И тот охранник был просто разминкой, случайной мишенью. Настоящую кровь, ту, от которой сердце колотится и темнеет в глазах, я хочу только от одной. От Элизабет. Лиззи. Ничтожество, которое я растоптал и буду топтать дальше.

А теперь тот идиот в гипсе, а я здесь. И что я делаю? Отмываю свою репутацию самым унизительным способом.

Исправительные работы. Двести часов. В этом проклятом приюте для дворняг. И верховодит тут… она. Элизабет. Русская с ледяными глазами, которая строит из себя хозяйку положения. Но я-то знаю её маленький секрет. Знаю, что скрывается за этой маской. Сегодня всё изменится.

От одной этой мысли по спине пробегает холодок, а в паху наливается тяжёлая, тупая волна желания.

— Хватит, — швыряю лопату, она со звоном бьётся о бетон.

Пусть другие ковыряются в этом говне. Поворачиваюсь – и вижу её. Она о чём-то говорит с одной из волонтёрш, какой-то серой мышкой. Я даже не всматриваюсь. Мелочь, помеха на пути.

Едкая, густая ненависть закипает в животе, просачивается в кровь. И вместе с ней – этот чёртов спазм в паху. Член каменеет так, что аж больно. Ненавижу эту реакцию на неё, но… вид её слёз, её крови был слишком ярок. Я не просто взял её – я взломал, уничтожил, растоптал то, что она называла своей чистотой. Её тело уже учится принимать меня, учится принадлежать мне. И мне мало. Мне нужно больше. Сломать её ещё сильнее, заставить захлёбываться не просто слезами, а собственной униженностью. Плевать, что я её ненавижу. Именно поэтому я и буду её трахать. Жестоко, без жалости, пока она не забудет, как дышать без боли.

Эта выскочка оборачивается, и наши взгляды сталкиваются. Её губы складываются в брезгливую гримаску – будто я опять что-то нарушил. Ну да, бросил лопату.

Вижу каждую мелочь: застёгнутую до горла толстовку (я расстегну её одним движением), эти рваные джинсы, скучные русые волосы цвета пыли. Мышиный цвет. Серость. Но у меня на неё встаёт. Каменеет. И этого достаточно. Остальное – шелуха.

— Томпсон… какого хрена? Лопата не умеет летать. Подними. И займись своим участком. У тебя ещё четыре кубометра нечистот до конца смены.

Голос у неё слишком тихий, слишком чистый для этого места. Как будто она читает инструкцию. Но в каждом слове – шипение. Шипение змеи, которая прячется под каменной плитой.

Я медленно разворачиваюсь, позволяя взгляду ползти по ней, от застёгнутой до горла толстовки, через эти джинсы, которые натянуты так, будто она пытается скрыть форму своих бёдер, к её лицу. Губы поджаты, глаза – два куска льда. Мышь с глазами кобры. И эта кобра сегодня будет раздавлена. На моем члене. Сейчас же.

— Не смотри на меня так. Не поможет. Я здесь – твой надзиратель. И пока ты не отработаешь часы, которые тебе впаяли, ты будешь мыть, чистить и убирать. Ты – расходный материал для наказания. И ничто больше.

Расходный материал. Да, она думает, что это звучит умно. Думает, что эти слова должны заставить меня съёжиться. Но они только подливают масло в огонь в моей груди, превращают злость в что-то плотное, горячее, пульсирующее в паху. Член уже не просто твёрдый – он ноет, требует, рвёт ткань джинсов. Он знает свою цель. Помнит, как она сжалась вокруг него в прошлый раз, как её тело, вопреки всему, открылось, приняло, даже попыталось удержать.

Чёрт. Это выходит за все рамки. Сегодня будет не просто больно. Сегодня я выжму из неё всё, до последней капли.

Я делаю шаг. Несколько шагов. Они огромные, уверенные, земля под ногами дрожит. Она отступает, но недалеко. Её спина уже касает сетки забора.

— Ты обалдел, Томпсон?

В её глазах мелькает страх. Тот самый. Когда мой вес прижал её к стене кабинки, когда мои пальцы вцепились в её горло, когда её крик был заглушен моим ртом, а потом...

Она помнит как я протаранил её девственность, как её собственное тело перестало сопротивляться и начало принимать каждый толчок. И сейчас она делает вид, что не боится. Наивная. Глупая.

Её подружка, эта серенькая волонтёрша, отпрыгивает как котёнок. На пять футов. На десять. Плевать. Она уже не здесь. Здесь только мы. Моя рука хватает её запястье. Кожа холодная, тонкая, будто бумажная. Я сжимаю так, что чувствую хрупкость костей под пальцами. Пелена ярости и похоти застилает глаза.

Мне нужно сбросить этот пар. В неё. Только в неё.

Волоку её. Не веду – волоку. Её ноги скользят по гравию, она пытается устоять, но моё движение грубое, неистовое.

— Подожди… нас здесь, хорошо? — она бросает это своей подружке через плечо, голос звучит сдавленно, полный паники.

Я сильнее сжимаю её руку. Сустав хрустит под моими пальцами. Она вздрагивает.

— Просто… личная беседа.

Личная беседа. Не могу сдержать смешок. Хриплый, животный звук вырывается из горла. Да, побеседуем. На моем языке.

Тяну её через боковую дверь. Подсобка. Воняет дешёвым мылом и тленом. Не закрываю дверь на замок. Намеренно. Пусть смотрят. Пусть все знают, что происходит здесь. Пусть знают, что их маленькая, чистая Лиззи – уже не чистая. Уже моя.