Ошейник похищенной собачки

Глава 4

В тусклом свете уличных фонарей внутренность антикварной лавки была похожа на странный храм, где статуэтки Будды соседствовали с монументальными римскими бюстиками и дворцовой мебелью эпохи рококо. В темноте за ширмой притаились два силуэта.
— Вы уверены, что он придет? И именно сегодня ночью?
— Почти наверняка. Тише, кто-то идет…
Замок на двери лавки заскрежетал. Дверь осторожно дернули, затем в замке снова послышался скрип и скрежет. Наконец, дверь бесшумно открылась, и внутрь скользнула тень.
Остановившись посреди комнаты, незнакомец замер, и минуту было слышно только его прерывистое дыхание. Затем он направился к несгораемому шкафу и принялся колдовать над замком. Вор так увлекся процессом, что не заметил, как инспектор Хорст отрезал ему путь к отступлению.
— Вашим коллегам было бы за вас очень стыдно, - сказал он.
Незнакомец оглянулся, и его инструмент со звоном упал на пол.
— Такая грубая работа. – Полицейский покачал головой и надел на растерянного взломщика наручники. Тот даже не сопротивлялся и только вздрогнул, когда из-за ширмы появился силуэт антиквара.
— Опять ты… - прошипел он. – Проклятая ищейка... Жаль, что я не пырнул тебя ножом там, в переулке за больницей.
— Ваше положение и без этого незавидное, - сказал Ференц мягко. – В ваших интересах все рассказать полиции и вернуть собачку.
— Ничего я не буду рассказывать. – Взломщик выпрямился в последней попытке сохранить достоинство. – Сами ищите вашу шавку, если хотите.
— Ничего, дружок, разговоришься, - сказал инспектор. – У нас и не такие птички начинали петь.
— У него в кармане есть нож, - сказал Ференц. – Я бы хотел на него взглянуть.
Хорст быстро обыскал преступника и вынул из кармана кривой самодельный нож. Ференц подошел к столу и зажег светильник, а затем надел перчатки и взял оружие. Он повертел его в пальцах, и его глаза подернулись дымкой.
— Это тот самый нож, которым он убил… дворецкого… - На его лбу пролегла тень. – И собачку… Он хотел убить им собачку…
Полицейский чуть скривился.
— А собачку за что, сволочь? – Он встряхнул арестованного, но тот только хмуро молчал. Тогда инспектор повернулся к Ференцу.
— Погодите. Так, значит, собачка жива?
— Я думаю, со временем я смогу ответить и на этот вопрос.
Ференц передал нож Хорсту и снял перчатки.
— Собачка ведь была не виновата, - добавил он как будто в рассеянности, - что ее предпочли человеку…
— Чертова псина!.. – закричал вдруг взломщик, и на его глазах выступили крупные слезы. – Она всю жизнь мне сломала... – Он поднял руку, чтобы вытереть глаза, и при свете лампы Ференц заметил на его руке красноватые полоски.
— Ты сам себе ее сломал, - сказал инспектор серьезно и повернулся к Ференцу. – Вы мне позволите от вас позвонить?
Дождавшись разврешения, он вызвал полицейский экипаж, а затем повел взломщика на улицу.
— Спокойной ночи. – Ференц потер лоб и погасил свет.
— И вам. – Хорст похлопал вора по плечу. – А тебе, дружок, ночь предстоит неспокойная.
Уже через два часа, устроившись в салоне Ференца, полицейский выложил в вазочку горку шоколадных пирамидок, украшенных тончайшей коричневой пудрой.
— Это мне прислали из Швейцарии. Попробуйте.
— Пытаетесь совратить меня с пути истинного венского шоколада? – Ференц бросил взгляд на вазочку и налил чай в две чашки.
Инспектор добродушно ухмыльнулся.
— Просто пытаюсь выбить вас из заезженной колеи. Я, кстати, так и не понял, зачем нашему взломщику понадобилось завещание госпожи Инкендорф. И почему он во всем винит ее собачку.
Ференц взял щипчики и выудил из вазочки одну конфету.
— Я не думаю, что говоря «она сломала мне жизнь», он имел в виду собачку, - сказал он задумчиво. – Вообще это долгая история, и многое в ней, видимо, так и останется в области бездоказательных догадок.
— Я готов выслушать. – Хорст придвинул к себе чай, и его глаза блеснули лукавыми огоньками. – Верите или нет, но когда логичный до мозга костей человек слушает бездоказательные догадки, это очень расслабляет.
Ференц улыбнулся и неторопливо расположил конфету ровно в центре блюдца. Но его лицо тут же приобрело серьезное и даже скорбное выражение.
— Даже не знаю, с чего начать… - Он рассмотрел безупречно ровную шоколадную пирамидку. – Видите ли, у Инкендорфов никогда не было детей. Да, пожалуй, с этого все и началось... Не знаю, заметили ли вы, но госпожа Инкердорф удивительно напоминает Боудикку.
— Кого?..
— Кельтскую царицу, воевавшую против римлян.
Инспектор кивнул, но его лицо выдавало возрастающее недоумение.
— Боудикку, - продолжал Ференц, будто не замечая этого, - любят изображать в расцвете молодости, стройной и миловидной, но мне кажется, госпожа Инкендорф гораздо больше походит на воинственную царицу, чем эти романтические фантазии. Именно такой я ее и вижу – мощной, грубовато скроенной, с каменным взглядом и трубным голосом.
Однако заметьте, - продолжал он, приподняв указательный палец, - что она не только воинственна, но и заботлива. Заботлива той материнской заботой, которая способна ради своих детей на все. И в ее могучей, ни перед чем не останавливающейся заботливости, есть что-то от матери-земли, вы не находите?
— Допустим, - сказал Хорст с плохо скрываемым нетерпением.
— И разве вам не кажется странным, - продолжал Ференц все более вдохновенно, - что такая женщина, которая как будто самой природой создана для материнства, тем не менее, не имеет детей?
— Не все в жизни получается, как задумано, - заметил полицейский, постукивая ложечкой по краю чашки. – Но как это связано с завещанием на собаку? Неужто в приступе нерастраченной материнской любви она направила всю ее на мопса?
— Я думаю, так и есть, и в этом отчасти вся беда, - сказал Ференц серьезно. – Однако это совсем не значит, что у госпожи Инкендорф нет настоящих детей.
— Ну, детей в браке у нее точно нет, но могут быть внебрачные дети, так?
Ференц кивнул.
— Поиск внебрачных детей – дело неблагодарное. – Хорст сощурился. – Значит, это и есть один из тех фактов, которым суждено остаться в области догадок?
— О, как раз напротив. Я думаю, именно этот факт почти наверняка доказывается похищением собачки.
— Как именно?
— Очень просто. – Ференц повертел шоколадку на блюдце. – Похитив собачку, преступник, прежде всего, избавлялся от ненужной конкурентки на наследство: ведь со смертью мопса даже Гербелиусу было бы сложно удержать права распорядителя имуществом. Одновременно злоумышленник получал ключ к тайнику с завещанием.
— Каким образом?
— Видите ли, - сказал Ференц, - госпожа Инкендорф не нашла лучшего места для хранения драгоценного ключа, чем желудок ее любимицы.
— Какая глупость, - заметил Хорст, морщась. – Она же чуть не отправила бедное создание на тот свет.
Ференц кивнул.
— Поэтому я был так рад, когда ее собственные слова и психические впечатления показали, что собачка сумела избавиться от неприятной ноши: она съела на кухне что-то неудобоваримое и вызвала у себя рвоту.
— Хорошо, с этим понятно. Но зачем это завещание взломщику? – Он посмотрел на Ференца, и его глаза засверкали. – Если только он не ее побочный сын, так?
Антиквар кивнул, и на его лице появилась печальная улыбка.
— Я думаю, в молодости она была счастлива, - сказал он, разглядывая конфету. – Уважаемый супруг, светская жизнь... Однако со временем стало понятно, что этот брак не сможет воплотить ту единственную мечту, к которой она всю жизнь стремилась: оказалось, что Инкердорф не может иметь детей.
Что предписывается в таких случаях обществом? Посещать врачей, молиться, надеяться. Но не такова была молодая еще женщина, жаждавшая во что бы то ни стало исполнить свое призвание. И как в свое время Боудикка, она решилась пойти против общества, сковавшего ее условностями, - так сказать, выпрыгнуть из заезженной колеи.
— И что же она сделала? – поинтересовался полицейский, не сводя глаз с лица антиквара.
— Завела себе любовника, что же еще? – сказал Ференц рассеянно. – Выбрала самого симпатичного из слуг и, как говорится, приблизила его к себе. Сначала все было прекрасно, как в сказке: богатый муж, молодой любовник, долгожданный ребенок. А потом, как в сказке, все начало рассыпаться в прах. Муж умер, – и я не удивлюсь, если окажется, что или она, или они оба приложили к этому руку. С исчезновением главного препятствия для их страсти волнительность встреч стала спадать, а любовник – стареть и дурнеть. А потом и сын, ее единственная повзрослев, быстро покатился по наклонной.
Конечно, - прибавил он, - женщина властная и благоразумная, она вскоре поняла свою ошибку и, как только сына впервые арестовали, она переписала завещание.
— На мопса, - добавил Хорст ехидно.
— Почему бы и нет? – сказал Ференц задумчиво. – Собаки – создания верные и любящие. Думаю, на свете нет более благодарных детей. Однако здесь благоразумие госпожи Инкендорф вновь дало осечку, и грех, который она так долго и тщательно скрывала, всплыл в том имени, которым она назвала свою любимицу. Забавно, не так ли?
— Не вижу в этом ничего забавного, - сказал инспектор скептически.
— Пожалуй, это слишком легкомысленное слово... Однако ирония заключается в том, что госпожа Инкендорф сама ведь в какой-то мере повторила судьбу матери Ифигении.
Хорст чуть развел руками.
— Боюсь, то немногое, что осталось в моей памяти после школы, - сказал он, - может уместиться на почтовой открытке. И античной мифологии там точно нет.
— А жаль, - заметил Ференц задумчиво. – Ведь в мифах можно найти множество ценных предостережений… В частности, если вы помните Агамемнона…
— Увы, не помню.
— …то вы, конечно, вспомните и его трагическую смерть: оставленная на время Троянской войны, его жена Клитемнестра завела себе любовника, а когда муж вернулся домой, убила его. – Ференц взглянул на него, но его глаза все еще были подернуты дымкой, будто пытались разглядеть необозримую древность. – А судьбу ее дочери Ифигении в какой-то мере повторила собачка. Словно в греческой трагедии, имя оказалось неразрывно связано с неизбежной судьбой.
— Но в реальной жизни имя не предопределяет судьбу, - возразил полицейский. – Иначе наши современные Елены продолжали бы уничтожать города.
— Вы правы, - сказал Ференц с легкой улыбкой. – Однако судьба может предопределять имя, и тогда, выбирая имя для своей собачки, госпожа Инкендорф невольно – как сейчас модно говорить, «бессознательно», - выдала себя.
Он принялся за чай, и на некоторое время повисло молчание.
— Так или иначе, - продолжал Ференц после паузы, - она вычеркнула сына из своей жизни. Но юноша не вычеркнул ее из своей, и как только его освободили, он вернулся в родной дом.
Инспектор кивнул и потер подбородок.
— Значит, сначала он напал на дворецкого, - сказал он. – Выведал у него, где мать хранит завещание, а потом попытался его убить. Тогда понятно, почему она умолчала в полиции об этом нападении.
— Да. – Ференц посмотрел в чашку, будто видя там картины прошлого. – Думаю, Бауэр не сказал ему, где точно хранится ключ. Может, и сам не знал, а может, надеялся выиграть время. Скорее всего, он сказал что-то неопределенное, вроде того, что ключ находится у собачки. Парень, конечно, сначала срезал ошейник. Это самое логичное место.
Хорст кивнул.
— А потом, - сказал он мрачно, - он понял, где нужно искать.
— Но эту догадку ему не удалось проверить, - продолжал Ференц рассеянно. – Вы видели следы на его руке? Думаю, это от укусов мопса. Так же, как и ее тезка, она была назначена в жертву богам за чужую жадность, и точно так же в последний момент чудом избежала смерти… И если это действительно так, то я твердо верю в то, что ее судьба теперь в руках высших сил...
— Почему же преступник вернул матери ошейник? - спросил прагматичный инспектор. - Пытался ее запугать? Вынудить уничтожить или отдать ему завещание?
— Вероятно. Думаю, к ошейнику все же прилагалось письмо, о котором госпожа Инкендорф тоже не посчитала нужным нам сообщить, но если вы спросите нашего юного друга, он наверняка вам все расскажет.
— Но у него ничего не вышло.
— Конечно. Такую женщину, как его мать, не стоит загонять в угол.
— И когда ничего не вышло, злоумышленник вернулся в дом.
Ференц кивнул.
— Наверное, он убил бы и мать…
— Но так как ее не оказалось дома, - подхватил полицейский, - он просто перевернул все вверх дном в поисках завещания.
— Верно. А затем вернулся в больницу, чтобы снова поговорить с дворецким. Но опоздал.
Некоторое время они пили чай в молчании, а затем инспектор сказал:
— Жаль только, что преступление самой госпожи Инкендорф уже не раскрыть за давностью лет. – Он постучал ложечкой по чашке, будто в такт своей досаде. – Главный свидетель, он же возможный сообщник, отсутствует. Все улики уничтожены. Получается, что в этой истории она одна вышла сухой из воды.
— Позвольте с вами не согласиться, - сказал Ференц задумчиво. – Мужа она потеряла, а ее единственный сын попал в тюрьму за убийство. Собачка, к которой она была так привязана, пропала. Но даже если мопс каким-то чудом найдет дорогу домой, разве это может заменить женщине настоящую семью? И когда ее не станет, разве сможет собачка распорядиться наследством так, как это сделал бы настоящий потомок?
Хорст покачал головой.
— Так что не стоит завидовать госпоже Инкендорф, - продолжал антиквар. – Мне кажется, она как раз сполна получила по заслугам. Слишком высокую цену ей пришлось заплатить за ту дерзость, с которой она попыталась выпрыгнуть из колеи своего предназначения. Она бросила вызов силам, которые в античных трагедиях представлялись понятием судьбы, - и проиграла, потому что идти против судьбы не пристало даже богам.
Однако если у нее хватит понимания, - прибавил он после некоторого раздумья, - чтобы подарить счастье какому-нибудь другому ребенку – настоящему, не собачьему, - то в ее жизни еще возможен поворот к лучшему…
Полицейский кивнул.
— Я вот еще чего не понимаю. – Он подлил чаю в обе чашки. – Почему вы видели шрам Санта Клауса? Может, это один из тех сбоев, которые дают иногда даже самые точные инструменты?
— Благодарю… Нет, я так не думаю, - сказал Ференц, вертя конфету. – Не сочтите это за нескромность… Но я много думал над тем шрамом и, кажется, нашел ответ. Ведь впечатления, как сны, часто представляют собой символы, а не буквальные образы из прошлого. Вот так получилось и на этот раз.
— Тогда символом чего был шрам? – спросил Хорст.
— Во-первых, он похож на следы от зубов собачки, вы не находите? А кроме того, он символизировал взломщика вообще. И не только нашего молодого взломщика, но и другого, постарше.
Инспектор покачал головой.
— Дворецкий? Но это же был не наш Бауэр, не Санта Клаус. Я специально проверил его руки – никаких шрамов.
— Да, - сказал Ференц, - но взломщики бывают разные. В данном случае, дворецкий оказался взломщиком сердца.
Полицейский хмыкнул.
— Так, значит, это он был отцом побочного ребенка?
— Именно так. И шрам в видении связал его и его сына через его фамилию – Бауэр – с другим Бауэром, известным взломщиком.
Хорст покачал головой и отпил чаю.
— Знаете, что странно? – сказал он. – Ведь вы же не знали о существовании бандита с таким шрамом?
— Не знал.
— Почему же ваше видение показало вам именно такой символ?
Несколько мгновений Ференц и инспектор смотрели друг на друга в молчании, и было слышно лишь мерное тиканье часов. Затем антиквар задумчиво кивнул.
— Как будто эти впечатления были рассчитаны и на вас, да? – Он посмотрел на Хорста. – Вы понимаете, что это может означать?
Полицейский покачал головой, а его лицо внезапно стало озабоченным.
— Что?
— Я и сам пока не понимаю до конца.
Ференц откусил кусочек шоколадки и некоторое время наслаждался ею молча, а затем сказал:
— Возможно, эти психические явления не так автоматичны, как я раньше думал. Мне нужно будет над этим поразмыслить. И еще кое-что.
— Что? – Полицейский не сводил с него встревоженного взгляда.
— Конфеты отличнейшие. Выход из заезженной колеи может быть замечательной вещью. Но не всегда, - прибавил он задумчиво, - как видите, отнюдь не всегда.