Ошибка берегини

Глава 4. Атка слушает кикимору

Марка мурлыкала себе под нос песенку о милой Катрин, которая ждет у фонаря, и варила кофе на горячем песке. Большой мешок с песком обитал рядом с газовой плитой, из него торчала кованая ручка старинного черпака. А сковорода для песка, наоборот, была почти новая. Её Атка подарила прошлой зимой, и ленивая пряха ещё не успела до конца уничтожить посудину своей небрежностью. Над медной джезвой поднимался ароматный пар. Марка рассеянно возила её туда-сюда по песку и припоминала забытые строчки старинной песни. По слухам, её пели даже каратели Третьей империи во время последней всемирной войны — до того прилипчивым был мотив.

Атка строчки третьего куплета помнила гораздо лучше, чем Марка, но подсказывать не собиралась. Она сидела на круглом трехногом табурете из дуба и, примостив на уголок кухонного стола свой ноутбук, проверяла отклики читателей на всех сайтах, где публиковала книги. Думать о книгах и читателях было проще, чем гадать, как там Запольский, но отвлечься на них всё равно толком не получалось.

Кофе поднялся шапкой, и Марка разлила его по белым чашкам. Поставила на стол рядом с ноутбуком и мельком заглянула берегине через плечо.

— Благодарят?

Её острый носик чуть подёргивался, как у лисы, когда та пытается учуять мышку. При этом полные губы юная кикиморка пыталась сложить так, чтобы изобразить хладнокровную незаинтересованность. В итоге Марка выглядела точь-в-точь как человек с несварением желудка.

— Нет, не благодарят, — вздохнула Атка, раздумывая, стоит ли отвечать на новый комментарий с вопросом «когда прода?» — Я уже и не знаю, как и что писать, чтобы благодарили.

Марка убрала со второго табурета хлебницу и заняла её место. Пригубила кофе, с удовольствием зажмурилась и сделала глубокий вдох.

— За тысячу зим светлая берегиня так и не поняла, что и как писать, чтобы люди благодарили, — фыркнула кикимора, обращаясь к своему зонтику, с которым не разлучалась даже на кухне.

Атка захлопнула крышку ноутбука. Отвечать на комментарий читателя в таком растрёпанном настроении не хотелось. Ещё, чего доброго, скажет какую-нибудь резкость, а другие посмотрят да и подумают, что лучше обходить стороной такого автора.

— Я пишу не тысячу зим, это первое. Людям в разное время нужно разное, и речь идет даже не о декадах, представь себе, а о считанных годах — это второе. Человеческий интерес переменчив, как осенний ветер. И третье: я пишу не для всех людей вообще, а для очень конкретных людей.

Марка взяла из креманки кусочек тростникового сахара и, обмакнув в кофе, положила в рот. Расплылась в улыбке.

— Зима сменяет зиму, а берегиня всё ещё ищет своего читателя. Эта шутка мне никогда не надоест, да?

Кикимора была неплохо осведомлена о том, что тревожило берегиню, и это открывало ей предостаточно возможностей для точных уколов. Кто-то другой мог бы обвинить Атку в легкомыслии, и она не стала бы спорить. Острая на язычок Марка жалила так же, как золотая печать Договора на шее. Остроты кикиморы отрезвляли, как жгучее золото. Атка настолько привыкла к этому постоянному ощущению лёгкой прирученной боли, что не мыслила себя без неё.

— Мне незачем искать, я всегда знаю, где они и как у них дела, — вздохнула Атка и потянула оберег туда-сюда по ребристой цепочке, как всегда делала, когда беспокоилась. — Мои настоящие читатели — это те же самые люди, о которых я писала. Я ведь рассказывала, помнишь?

— А тебя никто из них не хотел найти и?..

— Что «и»? — напряглась Атка. Ей не понравилось, какими в этот момент сделались зеленые глаза Марки: яркая зелень заметно потускнела, будто их накрыла тень.

— И убить, — драматическим шёпотом закончила мысль кикиморка, обращаясь к своему новому зонтику, будто поверяя ему важный секрет. — Если бы такая сумасшедшая берегиня сделала меня персонажкой одной из своих сопливых книжек, я бы отравила её кофе.

Атка вежливо улыбнулась. Она крутила в пальцах золотое Око, стилизованное под солнечный оберег. Разбуженная печать грелась сильнее и ощутимо покусывала кожу. Печать невозможно приручить и сделать союзницей, но Атка ловила себя на том, что, стоит ей хоть надолго потерять внутреннее равновесие, она вновь тянется к злому золотому солнцу. Так же, как она тянулась к Марке, когда чувствовала себя так паршиво, как сегодня.

— А ты разве читала мои сопливые книжки?

— Одну. Ты так убивалась из-за той девушки, которая уехала в Столицу вместо того, чтобы прочитать о судьбе, что ты для неё придумала, что я не удержалась.

«Ту девушку» звали Ана Селина, и она не читала книг на самиздате. Скорее всего, она вообще давно уже книг не читала — судя по тому, как отзывалась ниточка к её сердцу. Берегиня по-прежнему упрямо держала её, хотя Ана уже несколько лет жила в Столице совсем одна и платила психологу за то, чтобы рыдать в подушку на сессиях. Атка написала для неё книгу, чтобы указать правильный путь, но Ана, скорее всего, погибнет, не сумев выбраться из непроходимой тьмы, куда забрела, доверившись не тому мужчине.

— Я не придумываю судьбу, — размеренно ответила Атка, поворачивая в руках наполовину опустевшую белую чашку и следя за тем, как от малейшего движения меняется рисунок кофейной гущи и пенки. — Я ничего не могу «придумать» — я же не человеческий писатель с фантазией.

— Я о том и толкую, ты не слушаешь? Представь, что где-то в другом городе живет другая ушибленная берегиня и пишет о тебе книгу, чтобы что? Чтобы показать тысяче людей, как ты ошибаешься!

— В чем же моя ошибка?

— В том, что ты учишь других, не научившись сама, очевидно же! — расхохоталась Марка и хлопнула ладонью по колену от избытка эмоций. Кофе при этом она не расплескала — как-никак её племя испокон веков повелевает водой. Кикимора могла бы перевернуть чашку вверх дном, и жидкость все равно осталась бы на месте. — Но я говорю не о «тебе-тебе», а о «тебе-вообще», так понятнее? Вот та твоя персонажка — она натерпелась в жизни лиха: и от родичей ей любви не перепало, и первый же любимый потешился и предал... Так чего ты хочешь от нее? Вот узнает она себя в твоей книжке, и чем ей это поможет? Думаешь, увидит просвет в своей жизни? Ты правда так думаешь?