Ошибка берегини

Глава 8. Атка понимает, что Макс не репей

Белый пепел на столешнице истаивал, выходил срок волшбе. В пустоту вокруг столика все сильнее просачивалась Явь, а вместе с ней неумолимое течение времени. На них стали сперва бросать косые взгляды, а потом и пристально смотреть, шептаться. Атка рассеянно провела подушечкой указательного пальца по столешнице, оставив извивающийся след.

Берегине ли объяснять, что любой поступок в прошлом оставит след, который будет тянуться и тянуться, изгибаясь, да хоть бы и свиваясь в кольца?

Будет тянуться, пока не поставит ее перед невозможным выбором.

Берегине ли было не знать, что — через век ли, через десять ли — встретит она человека, который несет в каждой, даже самой незначительной клеточке тела отпечаток старого проклятия, о котором она и думать забыла? Десять веков… Не шутка.

Почему Боги не стерли его, когда отмерили ей бесконечный навий век взамен потерянного до срока человеческого?

Если непостижимые всеблагие Боги сделали ее светлой берегиней, как они могли оставить жить в людской крови ее проклятие? Поколение за поколением яд ее позабытой ныне ненависти тек в жилах прадедов Макса и терпеливо ждал, пока последний из их рода не ступит на восаградскую землю. Любая ненависть человеческая уже давно бы выдохлась, как давно истлели кости тех, кто вызвал эти чувства. Кем они были? Атка не помнила. Кем была она сама, когда могла проклинать? Атка не знала. Теперь-то не могла бы возненавидеть. Ее сердце давно успокоилось, затихло.

Атка положила ладонь на грудь, чтобы убедиться, что сердце все еще молчит, не бьется в клетке ребер, как у смертных.

И меж тем что-то она все-таки сумела вспомнить.

Она помнила яркие синие глаза. Такие называли «зимними» целую вечность назад, а потом перестали, потому что память о Великой Зиме отодвинулась, и той темной волшбы, что окрашивала глаза людей в такой злой синий цвет, уже не творилось под солнцем.

Она помнила красивое лицо мужчины, чьего имени не сумела бы назвать спустя много тысяч человеческих жизней. И то вспомнила она его только потому, что лицо Макса становилось таким же, когда он думал, что на него не смотрят.

Оно приобретало выражение, будто он один в целом мире и больше никого нет: ни смертных, ни духов, только он; и все, что создали Боги, — в его единоличном владении. И при этом он будто бы вовсе не этого хотел и не о том просил Богов. Хотя чему дивиться-то? Он пил болотную воду и разговаривал с Марой, он узнал о Нави, и волшбой его вытянули из Яви, пусть и на короткое время пока. Еще хорошо, что после такого у его лица есть хоть какое-то выражение.

«Макс Запольский. Вот отчего ты никак не шел из головы. Вот отчего образ твой вцепился в мысли, как репей в косу. И не выдерешь его без муки и слез», — с отчаянием думала Атка, держа в кулаке колючее золотое солнце на цепочке. Солнце пекло ладонь. Лучи впивались в кожу.

Был темен и страшен мертвый зимний лес.

Атка и теперь его боялась.

Но он был внутри, как у Марки. Где-то там, куда уже не дотянуться. Как вечная мерзлота под живой землей, на которой давно цветут яркие цветы и зреют истории, каждая из которых может стать ключом для чьей-то тюрьмы. Атка привыкла растить эти цветы для своей и чужой радости, привыкла прятаться от пугающей вечной мерзлоты в глубине души.

— Может, ты что-то скажешь? — спросил Макс.

Атка почувствовала, как он касается ее ладони. Прикосновение несло ощущение заботливого беспокойства. Даже сейчас он отчего-то думал только о ней. А она думала только о себе, какое горькое совпадение!

Она неохотно подняла голову и заглянула ему в глаза.

«Молодые люди поразительно великодушны», — подумала Атка и про себя предположила, что он просто не поверил, что она желает ему смерти, оттого и глядит с добром, если не сказать с нежностью.

Не поверил... А во что он вообще верит? Как объяснить ему хоть что-то про тот молодой злой мир, где родилась девушка, обещавшая Маре его, Макса, кровь в уплату за какую-то просьбу или просто так, в отместку за совершенное зло? Может, только одна Мара и помнит, за что, недаром смеялась, да вот только Атка не осмелилась спросить.

— Ты знаешь что-то про Навь?

Макс усмехнулся.

— Ты не поверишь, мне сегодня уже задавали этот вопрос. Я отдал деньги ночному портье, когда заселялся в хостел, а утром оказалось, что никаких денег в систему никто не внёс, и виноват в этом только я. Вот так, кто не знает про Навь в Восаграде, обречён платить дважды.

Атка вымученно улыбнулась. Какими бы симпатичными и великодушными ни были молодые люди, её каждый раз сбивало с толку, когда они ухитрялись свести абсолютно любой разговор к деньгам.

— Если это сделает тебя счастливым, можешь как можно скорее потратить все, что у тебя есть.

Максу явно не понравилась идея потратить всё, что у него есть.

Ну что за противоречивые у них отношения с деньгами! Необходимость экономить делает людей печальными и лишает сил, но куда сильнее пугает предложение тратить без опаски.

Макс открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Атка покачала головой.

— С собой ты свои деньги все равно не унесешь, а после смерти о них и не вспомнишь.

Повисла тягостная тишина. Макс сильно, не жалея, потер лицо ладонями.

— Это какой-то бесконечный сон. Не пойму, почему он всё не кончается, — устало пожаловался он. — Мне точно это не послышалось?

Атка встала из-за стола и взяла свою разноцветную вязаную сумку за плетёный ремень.

— Начни прямо сейчас. Оставь денег больше, чем должен, и, может быть, тебе под ноги ляжет благодарность девочки-официантки. У нее совсем небольшой оклад, и гости редко оставляют чаевые. Глядишь, тебе станет чуть легче идти, и ты сумеешь обойти открытый люк.

Макс послушно достал бумажник, вынул крупную купюру, которая покрыла бы стоимость завтрака на троих по меньшей мере дважды. С некоторым сомнением подсунул ее под свою тарелку, чтобы нашла именно та девушка, которая станет убирать посуду со стола.