Осколки хрусталя

Глава 8.1

Чувство удивления охватило меня, когда, очнувшись, я понял, что еще жив, более того, не чувствуя тела, ощущаю необыкновенную его легкость. Окружающие предметы обрели знакомую форму, графическую четкость линий, к ним вновь вернулась тень.

До слуха стали доноситься привычные звуки. Где-то рядом то ли скулил щенок, то ли плакал ребенок. Эти близкие, понятные звуки разрывали призрачную ткань небытия, возвращая в мир живых, доступных понятий. Сквозь неплотно прикрытые веки я увидел сначала зыбкую тень, затем легкую прозрачную фигуру, сидящей на коленях у моего изголовья девушки, почти девочки. Строгая величавость, тонкая красота лица покоряла. Обращенные ко мне глаза были полны слез, высыхая, они оставляли на лице следы глубокой печали, жалости и сострадания. Разглядывая девушку, я с удивлением ловил себя на мысли о ее сходстве с кем-то близким. Черты ее лица были знакомы, более того, я все больше утверждался в мысли, что совсем недавно мы расстались с ней, но где и при каких обстоятельствах - не мог вспомнить.

Заметив, что я очнулся и внимательно разглядываю ее, она покраснела, но не отвела, не опустила глаза. Поняв по выражению моего лица, что я не осознаю, где нахожусь и, прочитав в них немой вопрос «Где я? Кто она?», поборов смущение, спокойно, но отрывисто, подбирая слова, она произнесла: «Ты долго лежал…. Почти не дышал… стал холодным, а потом и вовсе ушел. Дедушка говорил, что ты был далеко-далеко. Ты уже не хотел возвращаться, но он попросил… и те, с кем ты был…  решили, что задерживать тебя нельзя и отпустили». Прислушавшись к себе и немного помолчав, она с нажимом добавила: «Вернули!»

Прикрыв глаза и явно пытаясь уловить что-то мне недоступное, что происходило в глубинах ее души, она надолго замолчала. Наконец, очнувшись, и, словно получив разрешение, решительно продолжила: «Мать и отец назвали меня Мирой, но мое домашнее имя, которого теперь, кроме дедушки не знает никто – Хао».  От этих слов меня бросило в жар. Все, что происходило недавно со мной, ярко вспыхнуло, утратив мистическую окраску недоступных пониманию видений. Проекция прошлого превратилась в реальность воспоминаний о событиях, произошедших где-то рядом, но в иной временной плоскости моего восприятия.

Прошлое и настоящее сомкнулись, переплелись, образовав хрупкую структуру в еще нездоровом сознании. 

Вглядевшись в бледное лицо, обращенное ко мне, я отметил, что девушке лет двадцать-двадцать пять, болезненно матовый цвет лица, несмотря на лихорадочный румянец, окрашивающий щеки, делал его тоньше, прозрачней и свидетельствовал о том, что его обладательница не часто бывает на воздухе, солнечные лучи редко касаются кожи. Подняв руку, Мира коснулась тонкими, длинными пальцами моих волос - в ту же секунду необыкновенное блаженство охватило меня. Будто слепая, она, дрожащими от волнения пальцами, пробежала по лицу. Прикосновение кончиков пальцев сопровождалось приятным покалыванием кожи. В тех местах, где они касались ее, возникало чувство прохлады, кожа покрывалась тонким слоем освежающей влаги. Волна за волной легким трепетом пробегала по телу и, достигнув кончиков пальцев ног, стекала по простыне на пол. В том месте где энергетическая волна каплями плавно оседала на пол, поверхность его вспыхивала бледно-синими, похожими на бенгальский огонь звездочками, растекающимися по свежевымытым доскам. Спустя короткий промежуток времени эти звездочки бесследно исчезали.

Несколько минут прошло в полном молчании. Даже мухи, до того с надоедливым жужжанием бившиеся о стекла, замерли, застыв в напряженной неподвижности на потрескавшемся от времени подоконнике.

С улицы не доносилось ни звука.

Внезапно наступившая тишина была почти осязаемой, казалось, ее можно пощупать руками, но пошевелить ими не было сил.  Воздух, несмотря на прохладу, царящую в комнате, сделался плотным. Давление его на кожу становилось все ощутимей, что ни в коей мере не затрудняло дыхания, не вызывало чувство дискомфорта. Тело по прежнему оставалось легким, почти бесплотным.

Мы с девушкой тоже замерли. Между нами возникали, множились и крепли некие связи, образовавшиеся в самом начале моего появления в этом странном жилище, больше похожем на древнее капище, чем на жилой дом.

«Такой тишины не бывает»,  - промелькнуло в голове – Ведь там, где живут люди, и конечно же в поселке, находящемся хотя и в отдалении, но все же у железной дороги, в дом должны проникать хоть какие-нибудь звуки, шум проезжающих машин, например, пение птиц, обрывки разговоров, шорох шагов».

Несмотря на необычность происходящего, тревоги не возникало. Внутри каждой клеточки нарастало лишь непонятное ожидание. Присутствие девушки вселяло уверенность, что ничего трагически-непоправимого не может произойти. Если что-то и не так, то вскоре все образуется, найдется какое-нибудь простое объяснение происходящему.

Возникшая внезапно тишина, так же неожиданно прервалась. Звуки, явившись неизвестно откуда, росли, заполняли комнату, влившись в таинственный в своей обыкновенности звуковой коктейль бытовых шумов, переплелись, образуя чудную мелодию жизни, особенно остро ощущаемую  человеком, вернувшимся из….

Пробуждение, избавление от тишины подарило не только слышимый, но и видимый бескрайний мир, больше не пугающий своей фантастичностью – мир, наполненный знакомыми существами, предметами, которые можно слышать, видеть и трогать.

Тьма и оставшиеся после нее сумерки больше не ужасали, не угнетали как прежде своей непроницаемой враждебностью – пройти сквозь них и остаться невредимым, выйти, вернувшись в привычный своей обыденностью мир, дано далеко не каждому.