Осколки Истории. Том 1 "Боги могут плакать"

Глава 10 "За маской монстра"

Ветер здесь был особенным — не просто холодным, а пронизывающим до самых костей, словно тысячи ледяных игл впивались в кожу, оставляя за собой мурашки и жгучее ощущение, будто невидимый великан скребёт костяными пальцами по рёбрам. Он бил в лицо, неистовый и беспощадный, вгрызался в щёки, заставляя кровь стынуть в жилах, а потом яростно пульсировать в висках. Тегмен стоял на самом краю утёса, впитывая этот безжалостный холод, этот бескрайний простор, раскинувшийся перед ним, словно дикая, ненасытная пасть. Горы — величественные и мрачные, словно исполинские угли, выброшенные из потухшего костра, — вздымались к небу, теряясь в сером тумане, что клубился внизу, напоминая молочную реку, медленно затягивающую всё живое в свою бездонную утробу.

Красиво? Да. Но красота эта была холодной, бездушной — как взгляд голодного волка, застывшего в ожидании, готового в любой миг сомкнуть челюсти на горле жертвы. Пальцы сами потянулись к внутреннему карману — к потрёпанной пачке сигарет. Одна осталась. Последняя. Символично. Он зажал её между губами, щёлкнул зажигалкой, и пламя вспыхнуло в его ладони, короткое, но жаркое, словно последний луч солнца перед вечной ночью. Он вдохнул. Глубоко. Жадно. Будто пытался втянуть в себя не дым, а последние крохи тепла из этого мира, что остался где-то там, за пределами этого ледяного ада. Горький вкус табака обжёг горло, словно сотни крошечных шипов, но он даже не дрогнул — привык. Дым клубился перед лицом, смешиваясь с паром от дыхания, и на мгновение мир стал чуть мягче, чуть дальше, словно затянутый дымчатой вуалью, слабой защитой от его жестокости.

Тегмен: «Всё же не стоит оставлять его одного...»

Мысль прозвучала в голове неожиданно чётко, будто кто-то другой прошептал её прямо в самое ухо. Он усмехнулся, чувствуя, как неприятное ощущение внутри — эта заноза под ногтём, этот холодный камень в груди — понемногу ослабевает.

Тегмен: «С чего это вдруг забота?»

Разве не он сам всего пять минут назад всадил пулю в лоб Расу? Но... то было другое. Тогда — ярость, слепая и всепожирающая. Сейчас — тихое, назойливое чувство, словно игла, застрявшая в сердце, медленно, неумолимо углубляющаяся с каждым ударом пульса.

Он швырнул окурок в пропасть, следя, как тот исчезает в серой пустоте, даже не успев догореть. Будто выбросил туда всё — и боль, и страх, и сомнения. Последний взгляд на пейзаж. Что-то в этих скалах, в их безжизненном величии, напоминало ему тот день — тот, после которого всё пошло под откос. Тот, что навсегда изменил его. Он резко отвернулся, будто боясь, что эти горы прочитают его мысли, вытащат наружу все тайны, что он так тщательно прятал. Взгляд уцепился за мост — старый, скрипучий, с прогнившими досками, потемневшими от времени и непогоды. Канаты, державшие его, поскрипывали на ветру, словно шептали предостережение: «Не ходи».

Тегмен замер, оценивая шансы. Внутри всё сжалось — сердце колотилось, будто пыталось вырваться из клетки рёбер, ладони вспотели, пальцы впились в канаты так, что суставы побелели. Каждый скрип досок, каждый порыв ветра напоминал: следующий шаг может стать последним.

Тегмен: «Если упаду — Рихтер вмешается?»

Ухмылка скользнула по его губам, но тут же исчезла. Шутка. Он знал, что тот не даст погибнуть своим ученикам. Но это не снимало ответственности. Не стирало последствий...

Тегмен: «Последствия? Волнуют ли меня они?»

Ответа не было. Поэтому он просто шагнул вперёд. Шаг. Ещё шаг. И ещё. Дышать становилось тяжелее, будто невидимая рука сжимала горло, затягивая петлю. Но остановиться — значит признать страх. А он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не после всего, что уже было позади.

***

Рас шёл вперёд, не оглядываясь. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, словно он не касался земли, а скользил над ней. Каждый его шаг казался рассчитанным, будто он заранее знал, куда поставить ногу, чтобы ни одна ветка не хрустнула, ни один камень не покатился. Мост позади скрипел и качался, но он уже не обращал на это внимания. Его мысли были заняты лишь одним — раздражением, которое клокотало внутри, как ядовитая змея, готовая ужалить.

Рас: «Старый болван…»

Губы его искривились в презрительной гримасе.

Рас: «С его дурацкими шутками, с его вечным притворством… Как будто весь мир — сплошное представление для его убогого цирка.»

Он остановился, резко сжав рукоять клинка. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, отражая его лицо — высокие скулы, холодные глаза, тонкие губы, сжатые в ниточку. В этом отражении он видел не просто себя — он видел Зодиака. Тринадцатого сына. Того, кто выше этих жалких игр. Но почему тогда его пальцы дрожали? Он опустил клинок, не желая больше смотреть на собственное отражение. Вместо этого его внимание привлекло нечто странное.

Впереди, на краю узкой тропы, росло дерево. Не просто дерево — неестественное. Его ствол был чёрным, как обугленная кость, а листья — полупрозрачными, кроваво-красными, будто вырезанными из тончайшего стекла. Они шевелились без ветра, словно живые, переливаясь в свете, которого здесь не должно было быть. Рас нахмурился. Любопытство заставило его сделать шаг вперёд. И в этот момент он услышал. Тихий, мокрый звук.

Хлюп. Хруст. Чавк.

Как будто кто-то жадно, с наслаждением, разрывал плоть. Рас замер. Его пальцы сами собой сжались на рукояти клинка. Он не дышал. Звук повторялся снова и снова.

Хлюп. Хруст. Скрип.

Что-то ело кого-то.

Медленно, стараясь не издавать ни звука, он двинулся вперёд, прижимаясь к скале. Его сердце билось ровно, без страха — только холодная, хищная сосредоточенность. За поворотом открылась небольшая площадка, усыпанная костями. И там, в центре, оно пировало. Мёртвый лежал на боку, его массивное тело напоминало гориллу — но с лишней парой рук, длинных, мускулистых, с когтями, острыми как бритвы. Грудь его была вспорота, рёбра торчали наружу, словно зубы гигантской пасти. А над ним склонилось чудовище. Существо с телом человека — худым, жилистым, покрытым чёрными перьями. Но вместо головы у него была воронья — огромная, с клювом, испачканным в крови. А вместо рук — крылья , которые заканчивались когтями, длинными и кривыми, которыми оно сейчас разрывало мясо, засовывая окровавленные куски в свой клюв.