Осколки Истории. Том 1 "Боги могут плакать"

Глава 12.2 "Должен"

Кухня. Запах яблок и корицы теперь казался ему насмешкой.

Он сидел, сжав в руках стакан. Виски горело в горле, но не заглушало боль — оно лишь подчёркивало её, как рамка подчёркивает картину.

Элизабет молчала. Она сидела напротив, её пальцы медленно гладили край стола, повторяя один и тот же путь — туда и обратно, туда и обратно.

Они оба знали — никакие слова не помогут. Ни её «всё будет хорошо», ни его «я не знаю, что делать». Единственное, что он хотел сейчас — чтобы мир перестал существовать. Чтобы всё исчезло — кухня, дождь за окном, боль в груди, девочка на операционном столе…

Но мир был жесток. Он оставался. А вместе с ним — маленькое тело в морге, которое никогда больше не засмеётся, не побежит по траве, не обнимет своих родителей.

И его руки, которые больше не заслуживали права прикасаться к жизни.

***

Утро встретило его ледяным светом, пробивающимся сквозь щели жалюзи — тонкие, как лезвия, они рассекали комнату на полосы серого и бледно-голубого. Лихо не спал. Он пролежал всю ночь с открытыми глазами, впитывая каждый звук: тиканье старых настенных часов в гостиной, скрип половиц под порывами ветра за окном, ровное дыхание Элизабет, такое спокойное и беззаботное по сравнению с ураганом в его груди.

Его пальцы непроизвольно сжимались в темноте, сухожилия на тыльной стороне ладоней напрягались, будто все еще держали тот проклятый зажим, который соскользнул тогда — в роковой момент, длившийся всего секунду, но растянувшийся в его памяти на бесконечность.

Больница. Знакомые коридоры казались уже, будто стены медленно сдвигались, пытаясь раздавить его. Люди вокруг превратились в размытые силуэты — медсестры в белых халатах, санитары с каталками, пациенты в голубых пижамах. Все они двигались как в замедленной съемке, их голоса доносились сквозь толщу воды. Коллеги кивали при встрече, но избегали встречи глазами — новость о его провале разлетелась по больнице быстрее, чем запах хлорки в операционной. В их взглядах читалось не осуждение, а что-то худшее — жалость.

В операционной его ждал новый набор инструментов, аккуратно разложенный на стерильном столе. Скальпель лежал на синей салфетке, холодный, острый, безупречный — совсем не такой, каким он был в его руках тогда.

Лихо потянулся к нему.

И замер.

Рука дрожала.

Не сильно — едва заметная вибрация в кончиках пальцев, которую обычный человек даже не заметил бы. Но для хирурга, чьи руки должны быть точнее часового механизма, это был смертный приговор.

Лихо: «Нет…»

Он сжал кулак, впился ногтями в ладонь до боли — эта боль должна была вернуть контроль, напомнить телу, кто здесь хозяин.

Но когда он снова протянул руку — дрожь усилилась.

Перед глазами всплыло лицо той девочки — белое, как больничные простыни, с ресницами, опущенными на щеки, будто она просто спала.

Но она не проснется.

Никогда.

Савельев: Доктор Тегмен?

Голос главврача разорвал кошмар, как ножницы — резко и безжалостно. Лихо резко отдернул руку, словно обжегшись о металл инструментов.

Лихо: Я… не могу.

Он не узнал собственный голос — хриплый, надломленный, будто его вырвали из глубины грудной клетки.

Главврач — старый Савельев, прошедший с ним несколько лет бок о бок — вздохнул так, что его седые усы дрогнули. Он положил руку ему на плечо, и это прикосновение было тяжелее любого груза.

Савельев: Лихо, тебе нужен отдых.

В кабинете главврача пахло старыми книгами и дорогим коньяком — Савельев всегда держал бутылку в нижнем ящике для особых случаев. Сегодня она стояла на столе между ними, но ни один из них не сделал ни глотка.

Савельев: Я оформлю тебе отпуск. Месяц.

Лихо мотал головой, чувствуя, как височные артерии напрягаются под кожей:

Лихо: Нет, я… Я просто… Мне нужно пару дней.

Но внутри он знал — даже месяца не хватит, чтобы стереть этот момент из памяти. Даже года. Даже всей жизни.

Савельев: Ты не в состоянии работать. Это видно.

Савельев потянулся к телефону, его пальцы, покрытые старческими пятнами, набрали знакомый номер:

Савельев: Я сообщу твоей жене.

***

Дом. Элизабет ждала у окна, обхватив себя за плечи — ее силуэт на фоне закатного неба казался хрупким, как бумажный.

Она ничего не спросила — просто обняла его, крепко, как будто боялась, что он рассыплется у нее на глазах. Ее пальцы впились в его спину, а губы коснулись височной артерии, чувствуя его бешеный пульс.

Лихо: Я… в отпуске.

Прошептал он в ее волосы, вдыхая знакомый запах шампуня с жасмином.

Она кивнула, не отпуская его:

Эли: Хорошо.

Одно слово.

Но в нем было больше понимания, чем во всех пустых утешениях мира.

Вечер. Лихо стоял перед зеркалом в ванной, разглядывая свое отражение при резком свете лампы. Глаза красные, с лопнувшими капиллярами, как карта разрушенных дорог. Кожа сероватая, будто покрытая тонким слоем пепла. Губы пересохшие, с трещинами в уголках — он не пил уже целый день. Он попытался удержать ложку с куриным супом — дрожь. Стакан воды — дрожь. Ручка, которой он подписывал отпускные документы — дрожь.

Лихо: «Боже…»

Он закрыл глаза, прижал ладони к лицу, чувствуя, как их тремор передается коже. Впервые в жизни — он боялся собственных рук. Он просто смотрело в зеркало — на человека, который больше не был хирургом. На человека, который больше не знал, кто он.

***