Осколки Истории. Том 1 "Боги могут плакать"

Глава 12.4 "Лихо Тегмен"

Дни сползлись в серую, липкую массу, как загустевший клей, склеивающий время в бесконечное «сейчас». Дом больше не пах корицей или свежевыстиранным бельём. Теперь здесь витал тяжёлый дух застоя – прокисшего пива, немытой посуды в раковине и отчаяния, въевшегося в стены, как копоть. Лихо Тегмен превратился в тень, приросшую к креслу у запотевшего окна. За стеклом мир двигался – проносились машины, шли люди с пакетами, падал мокрый снег – но всё это казалось декорациями чужого спектакля. Бутылка – его единственный спутник, тяжёлый, холодный, верный щит от призраков, преследовавших за каждым углом. Особенно от одного – с детским лицом и синяком под глазом, которое теперь жило в чертах собственной дочери.

Он боялся смотреть на Аню. Каждый её смех, каждый лёгкий шаг по коридору заставлял его вздрагивать, впиваться пальцами в потёртую кожу подлокотников, глубже уходить в хмельной туман, где реальность теряла острые грани. Она научилась ходить по дому тихо, как призрак, краем огромных, слишком взрослых глаз бросая испуганные взгляды на отца – этого небритого, трясущегося незнакомца с пустыми глазами-колодцами. Иногда она пыталась подойти – с рисунком единорога, с пятёркой в дневнике по математике, с вопросом о звёздах. Но он резко отворачивался к оконному стеклу, бормотал что-то невнятное сквозь стиснутые зубы, хватая бутылку так, будто это спасательный круг. Она замирала, как раненая птичка, глаза её наполнялись медленными, тяжёлыми слезами. Потом бесшумно исчезала, оставляя листок или тетрадь на полу у его ног, где они лежали, пока Элизабет не подбирала их с беззвучным вздохом.

Элизабет двигалась как заведённый, но иссякший механизм. Работа. Школа. Магазин. Уборка. Она стирала его рубашки, покрытые пятнами виски и пепла, мыла полы, на которых он иногда не удерживался, оставляя липкие лужицы отчаяния, готовила безвкусную, полезную еду, которую он едва касался вилкой. Её лицо осунулось, щёки впали, под глазами залегли тёмные, не стираемые тени, похожие на синяки. Она перестала петь под радио, перестала покупать жёлтые тюльпаны для кухонного стола – их место заняли пустые бутылки из-под воды. Её мир сузился до выживания – её и дочери. Телефон на комоде звонил постоянно. Мама Паула. Беатрис. Жак. Сначала тревожные звонки, потом гневные сообщения, вибрирующие, как осы, потом тихие, полные жалости голосовые, которые она слушала в ванной, приглушив звук. Лихо смотрел на мигающий экран, как на назойливую муху. Он брал трубку только для того, чтобы прохрипеть: «Отстаньте!» или просто молча клал её обратно, погружаясь в забытье, где не было ни прошлого, ни будущего. Мир за стенами их дома перестал существовать. Здесь была только тюрьма из страха, вины и дешёвого спирта, пропитавшего воздух.

Вечер. Холодный ноябрьский ветер бил в оконные стёкла, завывая в щелях, как потерянная душа. Аня давно уснула, притихшая и бледная после ужина, который опять почти не тронула – её тарелка убрана в холодильник, как немой укор. Лихо сидел в своём кресле, полутьма гостиной разбавлена лишь тусклым оранжевым пятном торшера. Пустая бутылка валялась под столом, новая, наполовину опустошённая, стояла у него на коленях, тяжёлая и манящая. Он поднёс её ко рту, глоток обжёг горло, разлился по венам знакомым огнём. Глаза были прикрыты, но под веками, на внутреннем экране, всё так же стояло то лицо. Ярче с каждой минутой. Чётче. Кровь на виске. Ресницы, слипшиеся от слёз. Скрипнула дверь кухни. Элизабет вышла, замерла на пороге. Она была в старом потёртом халате, когда-то голубом, теперь сером, руки вцепились в его края, костяшки белые от напряжения. Лицо было каменной маской, только губы слегка подрагивали, выдавая бурю внутри.

Эли: Лихо.

Он не отреагировал. Глоток. Жжение. Тепло. Туман.

Эли: Лихо!

Голос её сорвался, стал выше, острее, как стекло по металлу. Он медленно открыл глаза, веки тяжёлые, будто свинцовые. Сфокусировался на ней с трудом, её силуэт двоился в хмельном мареве.

Лихо: Чего?

Эли: Хватит!

Прошептала она, и в шёпоте была сталь.

Эли: Хватит. Сегодня. Хотя бы сегодня.

Он хрипло засмеялся, коротко, как лай, тряхнув бутылкой. Жидкость булькнула.

Лихо: Сегодня? А завтра? А послезавтра? Ты думаешь, это для удовольствия? Я… я не могу иначе. Видишь её?

Он ткнул дрожащим пальцем в пустоту перед собой, в пыльную полутьму.

Лихо: Вот она. Смотрит. Каждый раз, когда я закрываю глаза. Когда смотрю на нашу дочь…

Голос его дрогнул, порвался, он снова глотнул, жадно, будто глотал воздух.

Лихо: Я вижу её. Мёртвую. Из-за меня. Из-за этих…

Он потряс своей свободной рукой, пальцы сведенные судорогой.

Эли: Аня жива!

Элизабет сделала шаг вперёд, её каменное выражение затрещало, обнажая сырую, кровоточащую боль. Глаза сверкнули.

Эли: Она жива, Лихо! И она тебя боится! Она плачет по ночам в подушку! Она просит меня, шепчет: «Мама, папа меня больше не любит?» Она не понимает, что случилось с её папой!

Лихо: А что я могу сделать?

Он закричал внезапно, дико, вскакивая с кресла. Бутылка едва не выпала из ослабевших пальцев. Ноги подкосились, он едва удержался.

Лихо: Скажи! Что? Пойти к очередному шарлатану в уютный кабинет, который будет бла-бла-бла про «чувство вины» и «принятие»? Ничто не воскресит ту девочку! Ничто не заставит мои руки перестать дрожать, когда я беру вилку! Ничто не вырвет её лицо из моей головы! Только это!

Он потряс бутылкой перед её лицом, жидкость хлюпнула о стекло.

Лихо: Только это даёт хоть секунду… тишины!

Эли: Тишины?

Элизабет засмеялась резко, горько, звук был как скрежет гальки.

Эли: Ты называешь это тишиной? Ты – овощ! Ты – тряпка, пропитанная этим дерьмом! Ты прячешься в этой бутылке, как самый последний трус! А мы? Мы должны жить в этом аду, дышать этим ядом? Я продала бабушкино колье, Лихо! Мамины серьги с жемчугом! Всё, что было мне дорого, всё, что связывало меня с тем, кем я была до того дня! Чтобы платить за твои долги! За твои бутылки! Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, пока ты тут разлагаешься в своём кресле!