Осколки Розы: Возрождение

Глава 22

Миссис Дороти всё ещё стояла в сыром проёме, укрытая между валунами. Её сердце колотилось, будто маленькая птичка билась в клетке. Голоса впереди стали тише, и как она ни напрягала слух — разобрать больше ничего не могла. Слова таяли в темноте, как шаги прошлого, едва заметные, будто специально скрытые от ушей. Было ясно одно: в этой жуткой громаде, которую гордо звали тюрьмой, держали кого-то... кого-то дорогого, невинного.

Но оставаться здесь дольше было слишком опасно. Холод пробирался под накидку, а внутри росло странное ощущение: не страх, нет — решимость. Осторожно, шаг за шагом, стараясь не наступить на камни, миссис Дороти покинула проклятое место, незаметно скрывшись в густой тени ночи.

Путь домой показался ей бесконечным. Она шла быстро, будто спасаясь от самой себя, от сомнений, что одолевали каждую мысль. Кто был тот человек? Почему Эльберт держит его взаперти, морит голодом, даже воды не даёт? И... неужели это был он? Бентон?

Имя мальчика, который когда-то с улыбкой восхищался цветами, с надеждой смотрел на Кимберли, а теперь исчез, оставив за собой лишь горечь молчания и грязные слухи. Не может быть, чтобы он предал. Нет. Ни один взгляд Бентона, ни одно слово не говорили о фальши. Его любовь была искренней, чистой, как те алые розы, что он показывал ей, с дрожью в пальцах.

Кимберли. Она и подумать не может, какую беду переживает Бентон. Но миссис Дороти не могла ей рассказать. Нет. Стоило ей хоть шепнуть о тюрьме, как Эльберт отыщет способ уничтожить и её, и Бентона — до конца, без шансов на спасение. Надо ждать. Ждать момента. Выждать, выстоять.

На следующий день, вернее — ночь, миссис Дороти снова направилась туда, к подножию холма, где дремала чёрная глыба прошлого. Теперь она шла уверенно, с твёрдым намерением. В корзинке — кусочек хлеба, яблоко, бутыль с водой, бумага, перо и чернильница, заботливо завернутая в тряпицу.

Когда она вновь ступила за порог заброшенной тюрьмы, воздух тут не изменился: такой же вязкий, гнилой, полный безмолвия. Но теперь страх не парализовал её. Она знала, чего хочет, и ради кого идёт на это.

— Кто вы такая? — спросил охранник, всплывший из тени, как призрак.

— Мистер Эльберт велел доставить бумаги заключённому. Сказал, тот должен написать простительное письмо, так сказать. Да и поесть ему нужно. Он всё же ещё живой, — строго, но спокойно произнесла Дороти, вцепившись пальцами в ручку корзины.

Молчание. Затем — кивок.

— Быстро. Не больше четверти часа.

Железная дверь скрипнула, открывая тёмную пасть камеры. Свет фонаря колебался в руке охранника, отбрасывая на стены извивающиеся тени. За ржавой решёткой сидел человек, опустив голову на колени.

— Бентон… — едва слышно прошептала Дороти, и шагнула внутрь.

Он поднял взгляд. Глаза потускнели, но в них всё ещё был тот самый свет. Неугасший.

— Миссис Дороти?.. — он с трудом шевелился, голос его был хриплым, обожжённым голодом и жаждой. — Вы… вы здесь?

— Тише, милый, — Дороти быстро достала еду и подала ему. — Не спрашивай сейчас. Пей.

Бентон с благодарностью пил, ел, почти не веря в происходящее. Потом, обессиленный, прислонился к стене, как старик.

— Простите меня… что втянул вас… — выдохнул он.

— Ничего ты не втянул. Я сама пришла. И не для того, чтобы смотреть, как тебя тут убивают.

Тишина повисла между ними, полная смысла.

— Кимберли… она… верит слухам?

— Пока — не знаю. Я не могу ей ничего сказать. Это опасно. Для всех. Но ты можешь ей передать. Только… без имён. Без подробностей. Напиши ей.

Бентон закрыл глаза. Потом медленно кивнул.

— Запишите, прошу вас. Стих. Она поймёт. Не говорите, от кого. Только передайте.

Дороти вынула бумагу. Рука её слегка дрожала, но сердце било ровно.

— Диктуй.

Голос Бентона был слаб, но в нём звучала та же боль, что пела когда-то в лепестках его роз.

«Ты шла по саду, в платье цвета зноя,
И каждый шаг — как память для меня.
Там, где звезда роняла свет покоя,
Стоял я, словно шёпот без огня.

На улице Простой, где дом без гнева,
Остался ключ от слов, что не сказал.
Пусть алый цвет напомнит — не исчезла,
А просто путь меж нами замолчал».

Миссис Дороти молча кивнула.

— Это всё?

– Нет, – перебил Бентон, будто говоря последние слова, – допишите ещё и это...

– Ой, Бентон, подожди, дорогой! Этой бумажки уже не хватит. Сейчас возьму другую.

Няня порылась в корзине и нащупала ещё один кусочек бумаги.

– Диктуй, дорогой!

Влюбленность стоит многих слов,

Другое дело, знакомая всем боль -

Хоть сердце всё изрезала любовь,

Но кто от откажется от её оков?

Роза, ты ведь знаешь где её искать -

Улица Простая, девяносто пять».

— Да. И… Миссис Дороти, если сможете… – словно преисполнившись сил из неоткуда, добавил, – нарвите ей алых роз. Много. Скажите… что я жив... – но тут сделал болезненную паузу, – точнее, нет, ничего не говорите.

Няня посмотрела на него. Истощённого, упрямого, живого. Её глаза защипало.

— Всё сделаю, милый. Всё, что смогу.

С этими словами она поднялась и покинула камеру, унося с собой письмо без имени — письмо любви, написанное между строками боли.