Осколки русского зеркала

Глава 11

Осень – далеко не «пышное природы увяданье», как сказал о ней один нашумевший поэт. Фёдор Кузьмич отлично помнил этого правдолюбца, которого до сих пор читала и чтила вся православная Россия и которого «прославил» граф Александр Христофорович Бенкендорф, потому что увидел в трудах этого искателя истины новую ступень многогранного русского языка. Прав ли Александр Христофорович – покажет будущее, но сейчас, живя несколько лет послушником под крылышком святого старца Серафима Саровского и потом, обучаясь в Наровчатских пещерах Пензенской области, Фёдор Кузьмич не раз слышал о неспокойном поэте. Что ему не хватает? – не мог понять никто. Даже сам Фёдор Кузьмич задумывался над жизнью и творчеством нашумевшего искателя, но не нашёл никакого ответа, удовлетворяющего сознание.

В своей прошлой жизни Фёдор Кузьмич тоже что-то искал, даже пытался привести в порядок своё состояние души, но нигде не мог обнаружить покоя, пока не попал на аудиенцию к Серафиму Саровскому. Только побеседовав со старцем, Фёдор Кузьмич понял, для чего рождён и что должен исполнить в этом мире. Способность выражать себя в необычных ситуациях – борьба с собственными комплексами и знание, что за это можно погибнуть, не главное. Слава Богу, если кто-то из живущих начинает понимать суть своего существования и определяет цену жизни. А цена по Законам Божьим невелика – сплошные потери, ибо только тогда человек начинает ценить упущенное, и только тогда не старается причинить боль другим.

И хотя человек начинает понимать, что награда жизнью от Бога – это предварительное соглашение на неизбежную смерть, но в то же время приходит осознание, что за то незначительное время он обязан завершить своё предназначение, иначе жизнь погибает беспричинно потраченной. Стоит ли тратить Божественное время, не зная, куда и зачем ты идёшь? И Фёдор Кузьмич уже знал точный ответ – стоит! Потому что только так может человек понять истину и успеть сделать хоть что-то не для погибели, не для процветания зла, а для благости сущей.

Лесная малоезжая дорога, каких немало было протоптано по лесам Пермской губернии, огибала перелесок и устремлялась к уральскому Красноуфимску. Этот город в преддверье Уральских гор был назван так потому, что основную крепость в давние времена руссичи выстроили на Красной горке. Фёдор Кузьмич ехал в город верхом на лошади. Но поверх холщовой рубахи и штанов, заправленных в настоящие кожаные сапоги, он надел старенький, но удивительного покроя подрясник. Собственно, и покроя-то особого не было, просто подрясник бедного странника был сшит из батиста, материи очень редкой и дорогой. Достаточно сказать, что не каждый архиерей мог позволить себе носить такой подрясник, а тут бедный странник… Хотя какой же он бедный, когда на лошади? Лошадка под ним была так себе, но ведь не пешком же он шёл!

Эти, или примерно такие мысли роились в голове кузнеца, куда пришлый странник заехал, чтобы подковать лошадь. Радушный кузнец пригласил перекусить незваного гостя, чем Бог послал, а сам отправил мальчонку-помощника к околоточному, дабы тот проверил странника. Мало ли кто по Руси шастает?

Фёдор Кузьмич не успел ещё допить чай, как к кузне подкатил на пролётке урядник: странник – странником, а проверить надобно. Ведь не стал бы кузнец Трофим просто так мальца посылать.

И всё бы хорошо, может быть, кончилось, только ни пачпорта, ни документов каких у странника не оказалось. И не мог сказать он: откуда приехал, куда путь держит, да и подорожной у него не было. Стало быть, конь краденый. И какой же он монах-странник без подорожной?! Это выглядело довольно странно, поскольку любой игумен снабжал в дорогу странствующего монаха положенными документами. В дорожной котомке странника были только две иконки: благоверного князя Александра Невского и Пресвятой Богородицы Казанской. Здесь тоже была оказия: иконка Александра Невского была хорошего письма Ярославской школы, а оклад Казанской Богородицы украшали одиннадцать драгоценных камней, хотя у странников такое не редкость. Уральского урядника нельзя было удивить самоцветами, поскольку на Урале камней множество, но откуда у нищего странника дорогие иконы?

Посему служивый решил забрать монаха-перехожего в околоток. Пусть с ним разбирается фельдфебель или же околоточный надзиратель.

Задержанного монаха принялся допрашивать сам околоточный, поскольку не каждый день попадаются такие странники. Допрос длился долго и кончился тем, что околоточный распорядился реквизировать коня у монаха, но оставить подрясник с иконами. Нательный крест, иконки, а тем более подрясник – вещи святые, кто ж такое отбирать будет. А за то, что монах нипочём не хотел называть откуда и куда он ехал, не помнил ни своего настоящего имени, ни родителей, дескать, забыл напрочь, то околоточный с великодержавного разрешения титулярного советника Красноуфимска прописал для острастки страннику двадцать плетей за бродяжничество.

К тому же, уездный судья, поскольку задержанный был в годах и не соответствовал для службы в армии, велел отправить бродягу с каторжанами сорок третьей партии в Томск на поселение.

Тот не возражал и выдержал плети без единого вскрика. Околоточный, наблюдавший за экзекуцией, только покачал головой, но, ни слова не сказал.

Каторжане отнеслись к монаху, как к своему. К тому же, странник после двадцати плетей идти сам не мог, и урядник распорядился, чтобы болезному выделили место на телеге в обозе сорок третьей партии.

Впереди была Сибирь. Фёдор Кузьмич лежал на левом боку и смотрел на подступающие к тракту осенние перелески. Горьковатый запах осин доносился из лесу, как напоминание о том, что жизнь причисленного к каторжанам не сулит молока и сахара. Но Фёдор Кузьмич считал, что легко отделался. Коня забрали? Ну и пусть. Зато иконы в целости сохранности! Даже подрясник оставили. И выправили какие ни на есть документы. Правда, расписываться монах не умел, и урядник попросил расписаться за него мещанина Григория Шпынёва. В тот же день странник обратился к уряднику с просьбой: