Осколки верности 2: Битва за королевство

Глава 7. Чудовище, рожденное любовью

Малкольм

Замок Форенции, ныне ставший временной столицей Малкольма, погрузился в странную, тревожную тишину. Радость от воссоединения с дочерью угасла быстрее, чем он ожидал. Сначала он просто радовался, что Фиона снова могла говорить. Что его дочка вернулась. Он проводил с ней часы, рассказывая ей о том, что она пропустила, читая ей книги и истории, пытаясь наверстать то что упустил. Наблюдая, как она пытается снова учиться жить.

Но вскоре он понял, она не могла контролировать свой голод. Для восьмилетней девочки, тяжкое чувство всепоглощающего кровавого голода было слишком тяжело. Он заметил это впервые, когда застал её в одной из коридорных галерей, неподвижную, с закрытыми глазами. Вначале он не придал этому значения, но затем увидел, что в нескольких шагах от неё стоял слуга. С широко раскрытыми глазами, с заледеневшим лицом, безмолвный.

— Фиона! — окликнул он.

Она не двинулась. Слуга тоже. Малкольм подскочил к нему и только тогда заметил, что его губы шевелились, но изо рта не вырывалось ни единого звука. Фиона резко повернулась.

— Папа?

Она неосознанно держала его разум в плену. Слуга рухнул на пол. Он не закричал. Только тихо заскулил, словно выброшенная собака. Его глаза были пусты. В них не было ни капли разума.

— Фиона… — голос Малкольма дрогнул.

Она перевела взгляд с него на слугу, затем нахмурилась, словно не понимая, что произошло.

— Я не… — Она моргнула несколько раз, прижимая ладонь к виску. — Я просто… просто слушала его мысли. Он сам замер. Теперь он пустой.

Малкольм поднял безвольное тело слуги. Тот был жив, но… сломан. В этом теле больше не было души. Он перевёл взгляд на дочь.

— Ты не должна этого делать.

Фиона съёжилась.

— Я не хотела.

Её лицо было полным искреннего детского раскаяния.

— Папа я хочу пить. Если он пустой. Можно я его выпью?

Его душа разрывалась в этот момент. Он не верил, что его дочка может так просто убить человека. Но Малкольм кивнул. Слуга и так уже мёртв, пустая оболочка. Но он знал, что это не должно повториться. Он стал держать дочь при себе, наблюдать, обучать, пытаться удержать её человечность.

Она не могла сдерживать себя, когда была голодна. Её голод имел другую суть нежели его, она выпивала разум своих жертв. Один из солдат, охранявших дворец, исчез ночью. Его нашли позже, в подвале, где Фиона раньше пряталась от солнца. Он был опустошен. Сначала она съела его разум, потом выпила кровь. Фиона сидела рядом. Она испачкала платье, но выглядела удовлетворённой.

— Я не убила его. — Она сказала это гордо, будто сделала что-то хорошее.

Но что-то внутри Малкольма сломалось в этот момент. Он отослал всех слуг, приказал никому не приближаться к Фионе без его ведома. Но даже этого оказалось недостаточно. Её присутствие само по себе сводило людей с ума.

Малкольм слышал шёпот в замке, видел испуганные взгляды, чувствовал страх в глазах даже самых преданных своих людей. Её магия разума была слишком сильной. Природный талант в магии, смешался с даром крови Зу Аксани в чтении и манипуляции мыслями. Породив чудовище. Её дар был слишком силён для восьмилетней девочки, запертой в теле вампира. Она играла с сознанием окружающих так же легко, как ребёнок играет с песком.

— Ты должна научиться контролировать себя, Фиона.

— Я стараюсь, папочка.

Она улыбалась. Она смотрела на него глазами невинного ребёнка. Это пугало его ещё сильнее.

***

Малкольм стоял в темноте, опираясь на каменный парапет балкона. Под ним простиралась ночная Форенция, её улочки утопали в свете факелов, тени людей мелькали в переулках, но даже отсюда, с высоты замка, он чувствовал страх. Он всегда был среди его подданных, но теперь стал другим, более глубоким, животным.

Он знал, откуда этот страх. Фиона. Она настоящее чудовище. Чудовище даже по сравнению с другими чудовищами. Такими как он. Пока что она не может копаться в его разуме. Но с возрастом её дар крови будет усиливаться, и она сможет вторгнуться в том числе в мысли высшего вампира. Она больше не его дочь.

Эта мысль раз за разом всплывала в его голове, разъедая его сознание, как яд. Но стоило признать её, как что-то внутри ломалось, выворачивалось, скручивалось в плотный комок вины и боли. Фиона это всё, что у него осталось.

Но какой ценой? Когда он увидел первого человека, которого она случайно сломала, он не понял, что произошло. Он не услышал крика, не увидел следов крови, но понял, человек пуст, его душа мертва. Он сидел в углу тёмного коридора, глядя в одну точку, безразличный ко всему, даже к собственному телу. Он не испытывал боли, не знал страха, не осознавал происходящего.

Он был разобран. Как игрушка, у которой вынули пружины, сломали механизм и оставили бесполезным набором деталей. И идут за следующей. Фиона не просто вампир. Она уникальное чудовище. Она останется в памяти людей как синоним вечного ужаса на многие поколения. И он создал это из своей дочери…

Она лезла в головы слишком легко, слишком глубоко, выкорчёвывая из них мысли, чувства, воспоминания. Она забирала не только кровь, ни и саму суть. Как будто бы питаясь душами. И она не понимала, что делает.

Малкольм наблюдал за ней. Он пытался держать её при себе, обучать, контролировать, но с каждым днём она уходила всё дальше. Она нападала не ради еды. Она нападала, потому что её тянуло. Как если бы сами мысли людей манили её.

— Какой отец сделает такое со своей дочерью?

Но я не могу её оставить. Как бы он ни хотел повернуться спиной, отвернуться, сбежать от этой ошибки, он не мог. Она его кровь. Она смотрит на него с преданностью, с доверием, с той же детской улыбкой, которой улыбалась в свои восемь лет. И он не может сказать ей, что она стала чудовищем. Но чем продиктованы его поступки? Любовью? Или эгоизмом? Возможно, он просто не хочет признать, что её больше нет. Разве он не просто цепляется за неё, потому что не может потерять последнее, что у него есть? Он выбрал путь бессмертия, но в итоге стал слепым к тому, что делает. Он выбрал жизнь, но вместо этого обрёк себя и её, на что-то гораздо худшее. Если бы он отпустил её, смог бы он ещё называться человеком, родителем?