Осколки Верности 3: Дети Солнца

Глава 6. Усталость от жизни

— Отец, я так больше не могу.

Фиона стояла в полутени рядом с большим окном, через которое в покои Малкольма проникал мягкий свет заходящего солнца. Огненные лучи цеплялись за стекло, отбрасывая длинные тени на гладкий пол. Казалось, даже день не желал становиться свидетелем этой сцены и медленно угасал. Её тонкий силуэт казался одновременно детским и пугающе чужим, как ожившая кукла, в которой застряла бессмертная, замученная душа. Волосы ниспадали по плечам в идеальных, почти неестественно ровных локонах.

Малкольм стоял рядом. Его фигура всё ещё излучала силу, но сейчас он был просто отцом, замершим от страха перед словами собственной дочери.

— Фиона… — начал он, но замолчал, когда её взгляд вонзился в него.

— Отец, — повторила она, чуть дрогнув, — я правда… больше так не могу.

Тишина упала, как покрывало. Только шепот далёкого ветра в саду за окнами нарушал её.

— Я схожу с ума, — продолжила она, обхватив себя руками, — и ты это знаешь. Ты видел это всё эти годы. Видел, как я пытаюсь держаться. Я благодарна тебе, что ты смог обуздать меня, когда я начала взрослеть, я принесла людям столько горя. Но я опять скатываюсь в пучину безумия. Это… — она глубоко вздохнула, — это не жизнь.

Он шагнул к ней, протянул руки, но она отшатнулась, резко, почти со злостью, оттолкнув его ладони.

— Не надо! — пронеслось в воздухе. — Не надо так. Ты всё ещё видишь во мне ребёнка, но я уже прожила почти шестьдесят лет. Я взрослый человек, отец. Я взрослая женщина, запертая в теле девочки. Теле, которое не взрослеет, не чувствует, не… живёт.

Малкольм отвёл взгляд, но каждый её вдох, каждое слово резало его сильнее, чем любое оружие.

— В моей жизни есть только одна радость, моя работа. Я не чувствую вкуса еды. Я не чувствую прикосновений. Холод, жар, боль, удовольствие, всё это для меня недоступно. Я знаю, что они есть, но только потому, что видела это в разумах других. Потому что проживала это чужими воспоминаниями… — её голос дрогнул. — Но не своими.

Её шаги были лёгкими, почти неслышимыми. Она медленно подошла ближе, и теперь, оказавшись прямо перед ним, Малкольм видел, что её глаза наполнились кровавыми слезами.

— Я никогда не узнаю, каково это влюбиться, разделить с кем-то близость. Каково это держать на руках своего собственного ребёнка. Каково прожить эту жизнь. — Последнее слово прозвучало почти как молитва.

Малкольм попытался снова заговорить, но голос предал его. Он стоял, молча, и в его взгляде была вся тяжесть принятых им решений. Он когда-то делал выбор ужасный, отчаянный, но в тот момент казавшийся единственно верным. Он спас дочь. Превратил её в нечто ужасное. И всё это время, несмотря на обаяние детского голоса, на её мимолётные улыбки, чувствовал, как она страдает.

— Я не виню тебя… — Фиона всхлипнула, — ты дал мне шанс. Ты принял тяжелое решение, и я благодарна тебе за это. Ты дал мне годы, которые я провела с тобой, с Элизабет… пусть даже в этом теле. Но теперь... теперь я прошу тебя о другом. Позволь мне уйти, позволь моему жизненному пути закончиться.

Он резко поднял голову, его губы дрогнули:

— Нет. Нет! Я… — он шагнул, схватил её за плечи, не силой, но с мольбой. — Мы найдём способ. Слышишь меня? Мы уже ищем его какое-то время. У Вальтера есть идеи. Просто подожди чуть-чуть дочка, мы всё исправим.

Она опустила взгляд. Слёзы бежали по щекам. И в этом было что-то особенно жестокое, ведь её душа всё ещё могла плакать, когда тело было уже давно мертво.

— Ты так говорил десять лет назад, — шепнула она. — И каждый год… каждый год становится труднее. Тьма внутри меня растёт. Я боюсь, что однажды не выдержу.

Она всхлипнула и обмякла у него на груди. Малкольм обнял её, крепко, до боли, как будто его объятия могли удержать её на этом свете.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Я больше не могу. Я хочу обрести покой.

— Потерпи, — выдохнул он, зарывшись лицом в волосы дочери. — Ради меня. Ради Элизабет. Ради того, что мы ещё можем исправить. Я умоляю…

Сквозь тонкую ткань рубашки Малкольм ощущал, как её тело дрожит. От внутренней бури, от усталости, которую невозможно измерить годами. От жизни, которая давно уже стала пыткой. Но в его глазах в этот момент родилось нечто новое. Не просто страх за дочь. А решимость. Он не позволит ей исчезнуть. Не после всего, что они все пережили.

— Я обещаю, — сказал он. — Мы найдём способ. Клянусь.