Осколки Верности 3: Дети Солнца

Глава 8. Поступок отца, но не короля

Лаборатория Вальтера была просторной, залитой мягким, рассеянным светом, создаваемым множеством расположенных на потолке артефактов. В воздухе витал запах реагентов и металла. Это место было похоже на операционную, но орудовали здесь не скальпелем, а силой магии. Полки вдоль стен были заставлены магическими инструментами: светящимися кристаллами, частями тел магических зверей и артефактами, созданными самим Вальтером.

В центре помещения стоял тяжёлый стол из цельного куска мрамора, гладкая поверхность которого была укрыта тонким покрывалом, чтобы не поцарапать кожу лежащей на нём девушки. Её лицо казалось хрупким, почти кукольным. Глаза глубокие, чистого небесного оттенка, выдавали в ней решимость, далёкую от детской. Светлые длинные волосы мягко спадали на плечи, теряясь на фоне бледной кожи. Она выглядела на шестнадцать лет, и эта юность только подчёркивала жестокость предстоящего ритуала.

Вальтер стоял рядом, опершись ладонями о стол, и пристально всматривался в её лицо. Его голос, когда он заговорил, был ровным, но в нём чувствовалось едва уловимое напряжение:

— Ты понимаешь, на что соглашаешься? — он говорил без намёка на осуждение, как врач, который обязан убедиться, что пациент осознаёт все последствия операции.

Девушка не отвела взгляда, лишь сжала пальцы в тонком льняном одеяле, будто черпая из этого жеста силы.

— Я благодарна вам за то, что вы выкупили меня и моего брата из рабства, — тихо, но уверенно сказала она, переводя взгляд на Малкольма. Я пойду на всё, если вы дадите слово, что он будет воспитываться при дворе… и никогда не узнает голода, рабства и нищеты. — На последних словах её голос дрогнул, но она не отступила.

Малкольм, стоявший чуть в стороне, сделал шаг вперёд. Его фигура заполнила собой пространство между ней и всем остальным миром.

— У тебя есть моё слово, — он говорил уверенно, стараясь вселить в неё уверенность. — Слово короля.

Эта клятва будет исполнена. Он сделает всё что угодно ради Фионы. Он не позволит своей дочери страдать дальше. Даже если бы эта девчонка на столе умоляла отпустить её, если бы кричала и проклинала их, он не изменил бы своего решения.

На миг его взгляд задержался на её лице, она была похожа на Фиону, такую, какой она могла бы быть. Рабыня смотрела на него с благодарностью и надеждой. Она не понимала, что ей предстоит. Малкольм отвёл глаза, чтобы она не увидела в них правду, её согласие было лишь формальностью. Всё уже решено.

Фиона стояла чуть позади, по правую руку от Малкольма, и с виду казалась неподвижной. Словно изваяние, лёгкая детская фигурка в простом платье, бледное лицо, лишённое привычной живости. Но за этой внешней неподвижностью бурлила смесь эмоций.

Поначалу в её груди шевельнулось что-то похожее на жалость. Эта девушка на столе такая юная, в её глазах страх перемешивался с упрямой надеждой. Жалость была острой. На мгновение Фиона даже почувствовала к ней родственное тепло, ведь жизнь перемолола её задолго до того, как она успела хоть что-то понять. Как и саму Фиону, когда-то.

Но это чувство испарилось так же быстро, как утренний туман под солнечным светом. На его место пришло предвкушение, тёплое, тягучее, сладкое. Внутри неё распахнулась жадная, голодная пустота, готовая заполниться новым опытом. Она уже видела в воображении, как почувствует вес человеческого тела, как плоть под её волей будет отзываться на каждое движение, как кровь снова заструится теплом в жилах, возвращая давно утраченные ощущения.

В голове она перебирала, чем займётся в первую очередь. Попробует хлеб тёплый, с хрустящей корочкой, обжигающий губы. Выпьет сладкое вино и ощутит, как тепло от него прокатывается вниз по горлу. Коснётся ткани настоящей, мягкой шерсти или шёлка, чтобы пальцы утонули в её мягкости. Почувствует, как на кожу ложится солнечный свет, не жгучей болью, как сейчас, а ласковым теплом, как в старых, почти забытых воспоминаниях.

Любопытство дёрнуло её, и она, едва заметно прищурившись, скользнула в разум девушки. Память развернулась перед ней, как блеклый, потрёпанный свиток. Фиона быстро прошлась по её воспоминания, там не было ничего хорошего. Просто бесконечный серый ад, пьющий отец, нищета, и наконец, то, как её и брата продали в рабство. Этот ад не должен был продолжаться, и они помогут ей в этом, пусть и дорогой ценой. В глазах Фионы застыла жадность, она смотрела на девушку, как модница на дорогое платье. Её всю трясло, от желания его примерить.

***

Прошла неделя, и за эти дни Фиона словно опять прошла путь от младенца до подростка. Первые шаги в новом теле были неуверенными, неловкими, мышцы не слушались, движения получались резкими, иногда конечности не подчинялись вовсе. Необходимость справлять естественную нужду, о которой она совершенно забыла за годы, когда была упырём, оказалась отвратительной. Она пару раз падала, раздражённо сжимая зубы, но с каждым днём тело становилось всё более послушным, а жесты естественными. Пальцы, привыкшие веками быть лишь холодными костяными крючками, теперь ощущали тепло, его упругость и гладкость кожи, это пьянило. Даже банальное умывание по утрам превращалось в открытие: вода скользила по коже, оставляя ощущение свежести, лёгкой прохлады, а собственное отражение в зеркале возвращало ей улыбку, теперь уже человеческую. А вкус еды, который она успела позабыть, завораживал. Она не могла остановиться, поглощая сдобу, шоколад и все возможные сладости.

— Ты быстро осваиваешься, — сказал Вальтер, внимательно осматривая её тело и глаза, проверяя нет ли признаков отторжения души. — Но теперь время поговорить о правилах.

Фиона слегка склонила голову, она готова была внимательно слушать.

— Это тело смертное, — начал Вальтер, медленно и чётко, словно желая, чтобы каждое слово отпечаталось в её памяти. — У него есть все обычные человеческие ограничения: болезни, усталость, травмы. Но главное… — он выдержал паузу, — если ты умрёшь, находясь далеко от второй половины своей души и от своего настоящего тела, то можешь никогда не восстановиться. Твоя душа будет потеряна, и ты никогда не найдёшь дорогу назад.