Осколки Верности 4: Врата Миров

Глава 5. Сила оружия

Сверху казалось, что армии сошлись в одно живое месиво, где человек неотличим от вампира или серого, где броня, плоть и грязь смешались в единую поглощающую саму себя массу. Издалека всё казалось простым, ровные линии отрядов, похожие на схему на столе алхимика, никакой грязи и крови, почти математика.

Благодаря Вальтеру у них было преимущество. Но даже без магии Дети Солнца оставались врагом, которого нельзя недооценивать.

Фаланга людей медленно но верно давила с левого фланга, напирая тяжелыми щитами. Длинные копья вгрызались в плоть противника, а сапоги хлюпали в грязи, напитанной кровью. Люди шли стеной ровной и непоколебимой, приказы сотников раздавались над строем. Они разрезали строй Детей Солнца, шаг за шагом оттесняя их. Но даже отсюда Малкольм чувствовал их усталость. Каждый новый шаг вперёд давался всё тяжелее и тяжелее. Их продвижение вперёд становилось всё медленнее, пока не прекратилось совсем.

С правого фланга, который заняли силы Морсиба, дела шли ещё хуже. По отдельности каждый из них был чудовищем, способным в одиночку сокрушить десяток людей, но их растили одиночками-хищниками, а не солдатами. Они сражались, как волки, окружённые собственной сворой упырей: рвали, метались, отрывали головы, вместо того чтобы двигаться вперёд. Там, где должна была быть стена клинков, бушевал хаос. Каждый из них был сильнее противника, но их строй был жидким и слабым.

Малкольм видел, как один из вампиров, массивный, с длинной косой и рубиновыми глазами, прыгнул прямо на стену щитов. Он рубил направо и налево, отнимая жизни, но копья врага находили его тело раз за разом, пока он не потерял возможность двигаться, а следом и жизнь. И сразу будто по неведомому сигналу десятки упырей вокруг завыли и бросились в разные стороны. Несколько из них рванули прямо на людей, во фланг человеческой фаланги привлечённые запахом человеческой крови. Малкольм сжал кулаки, чувствуя, как пальцы впиваются в перчатку. Ещё немного и они перегрызут горло своим же союзникам.

С счастью сотник, который управлял сектором фаланги, вовремя увидел опасность, резкая команда и строй принял упырей на копья, серебряные наконечники быстро закончили дело. Малкольм тяжело выдохнул. Только счастливая случайность спасла его людей, и всё же на поле боя иногда достаточно и этого.

Малкольм видел, как линия человеческой фаланги выгибается под напором врага. Ещё немного и строй переломится. Люди уже не шли вперёд, они держались, сгибаясь под тяжестью щитов. Дети Солнца, словно чувствуя слабину, врубались в их ряды тяжёлыми мечами.

Малкольм чувствовал, как растёт раздражение. Если бы здесь был Декер всё было бы по-другому, он смог бы удержать строй, но старого друга не было рядом и уже никогда не будет. Малкольм знал, стоит фаланге рухнуть и всё пропало. Без прикрытия людей, Дети Солнца сомнут вампиров и всё будет кончено менее чем за час.

Но внизу уже начиналось то, чего он боялся, фаланга ломалась. Она, изогнувшись, дрогнула и пошла назад. Самым слабым местом была середина строя, где смыкались силы людей и вампиров.

— Труби сигнал «Чёрным Розам». Они нужны нам!

Над полем боя разнёсся переливчатый звук сигнальных рожков.

***

Десятник Ханс стоял в третьем ряду. Не первый, не второй, третий, это значит, что у него есть шансы пережить сегодняшний день. В отличие от тех, кому не повезло оказаться впереди. Он знал, что его король, бывший или нынешний, кто сейчас разберёт, этого не одобряет, но всё равно украдкой начертил в воздухе знак Делателя. Чтобы пережить этот день ему не помешает любая помощь.

— Повезло, — пробормотал он себе под нос и крепче сжал древко копья.

Копьё было старое, древко потемнело от времени и впитавшегося в него пота. Весь его мир теперь сводился к этой шершавой деревянной рукояти, к ощущению тяжести щита на левой руке, к запаху пота и масла, которым пропитаны ремни доспеха.

Небо над ними было тяжёлым, цвета свинца, с редкими клочьями дыма. Сражение магических чудищ, развернувшееся меньше часа назад, превратило небо в пепельную бездну. Огненные вспышки и гул стояли у него в голове до сих пор. Ханс тогда видел, как сотни людей сгорели живьём, как их тени навсегда отпечатались на земле. Он не понимал, что это было, и не хотел понимать, но серым точно досталось больше. Главное, что он до сих пор жив. Если начать думать о том, как близка его смерть, он точно не переживёт этот день. Сейчас он жив, главное, чтобы так и оставалось.

Он огляделся. Всего в ста метрах от него было выжженное пятно, соседнему отряду повезло гораздо меньше. Ханс тихо чертыхнулся, почувствовав, как по спине стекает пот под кольчугой. Удивительно, что ещё никто не бросил копьё, и не побежал. Их всех держал в строю только страх, что проигрыш будет страшнее смерти.

— Чёрт бы всё побрал… До отставки оставалось всего-то два года, — подумал он, — два года и пенсия. Дом, где жена варит похлёбку, где печь теплая, где сын уже подрос. Я пережил бойню в Архендоре не для того, чтобы помереть здесь с бурчащим от голода животом.

Раздался протяжный звук рога. Сотник выкрикнул приказ, повторяя его за сержантом. Ханс, как положено, зычно повторил за ним:

— Вперёд! Шагом!

Его крик подхватили десятники справа и слева, слова волной прокатились по фаланге. Строй дрогнул и двинулся вперёд как единое целое. Сотни ног поднялись в унисон, гул шагов отдавался в груди.

Фаланга пошла вперёд, сапоги отбивали единый ритм. Щиты ударялись друг о друга, копья опустились вперёд навстречу противнику, и звук их движения напоминал шелест дождя по железной крыше. Ханс шагал в ногу, чувствуя, как под подошвами дрожит земля от тяжёлого топота сотен ног.

— Главное дожить до вечера. Один день. Потом ещё один. И так, пока не вернусь домой.

Всё лишнее исчезло. Страх отступил. Он смачно сплюнул на землю, попав на сапог идущего рядом бойца. Ритм шагов убаюкивал, превращался в песню. Шаг за шагом, вздох за вздохом, дыхание всей армии сливалось в одно. Даже в его чёрством от многих лет службы сердце Ханса зашевелилось что-то похожее на детский восторг. В такие моменты он чувствовал себя частью чего-то большего. Сильнее и важнее чем он сам. Он часть огромного живого тела, в котором тысячи людей двигаются как один.