Осколки времени

Глава 4. Чужой мир

Утро в средневековом Пскове начиналось с первыми лучами солнца. Не колокольный звон, как можно было бы подумать, а задорный петушиный крик возвестил о начале нового дня. Алексей проснулся от этого пронзительного звука и неясного шума на улице. Сквозь слюдяное оконце пробивался тусклый рассветный свет. В первое мгновение ему почудилось, что он дома, в своей постели, и сейчас рядом шевельнется жена, а из детской донесется сонное сопение Дарины и Василисы. Но вместо этого он увидел незнакомые бревенчатые стены, почувствовал жесткость деревянной лавки под спиной, и воспоминания вчерашнего дня обрушились на него лавиной.

Он осторожно сел на лавку, морщась от боли в спине — непривычно жёсткая лежанка давала о себе знать. Все тело затекло, словно он провел ночь на камнях. В комнате было прохладно, а во рту пересохло. Алексей машинально потянулся к тому месту, где в его спальне всегда стоял стакан воды, но рука схватила лишь воздух.

— С добрым утром, купче заморский! — раздался громкий голос Михея из-за двери, и тут же послышался грохот кулака по дереву. — Восставай, уже петухи давно пропели!

— Доброе утро, — хрипло отозвался Алексей, поднимаясь и разминая затекшую спину.

Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге появился хозяин дома, уже полностью одетый и, судя по запаху горящего угля и раскаленного железа, поработавший в кузнице.

— Вот, держи, — Михей протянул Алексею узел с одеждой. — Это сына моего, Прохора, одёжа. Он покрупнее тебя был, но ничего, кушаком подвяжешь где надобно. А твои… — он с сомнением посмотрел на странные порты и рубашку Алексея, сложенные на сундуке, — твои лучше с очей подальше убери. Не дело сие — в таком по городу шастать. Люди крестятся, когда зрят, помыслят еще, бес ты какой.

— Благодарствую, — искренне поблагодарил Алексей, разглядывая принесённую одежду: холщовую рубаху с вышивкой по вороту, порты из грубой шерстяной ткани, кожаный пояс и зипун из добротного сукна.

— Во дворе рукомойник есть, — продолжал Михей. — А после трапезы я тебя к Силантию отведу, как воевода велел.

Натянув непривычную одежду — нижняя рубаха оказалась неожиданно мягкой, но зипун немилосердно кусался, словно был соткан из колючей проволоки — Алексей спустился вниз. Оказавшись во дворе, он огляделся с любопытством. Двор был просторным, вымощенным крупным булыжником, с колодцем посередине. У забора высилась поленница, аккуратно сложенная до самой крыши. Рядом с домом стояла крытая навесом кузница, откуда доносился звон молота по наковальне — видно, подмастерье Михея уже вовсю работал.

В дальнем углу двора он нашёл умывальню — простой деревянный короб с черпаком, приспособленным на цепи, над которым нужно было мыться, поливая себя из ковша. Вода была ледяной, и Алексей, привыкший к теплой воде из крана, с трудом заставил себя ополоснуть лицо и шею.

Вернувшись в дом, он застал Михея уже за столом. В большой горнице, служившей и кухней, и столовой, царил полумрак — свет проникал лишь через небольшие оконца, затянутые бычьим пузырем. В печи потрескивали дрова, распространяя приятное тепло. Запах свежеиспеченного хлеба заставил желудок Алексея жалобно заурчать.

На грубо сколоченном, но добротном столе стояли две миски с дымящейся кашей, кувшин с квасом и краюха черного хлеба, еще хранящая тепло печи.

Завтрак состоял из гречневой каши с кусочком масла, плавающим в углублении посередине, и крепкого, кислого чёрного хлеба. Михей ел быстро, работая ложкой словно заправский весельщик веслом, почти не глядя в миску, явно привыкший ценить время. Алексей старался не отставать, хотя грубая деревянная ложка была неимоверно неудобной по сравнению с привычными столовыми приборами.

— Ну, что, — сказал Михей, вытирая бороду тыльной стороной ладони, — на улицу-то не выхаживал еще? Видел, что там деется?

— Нет пока, — покачал головой Алексей.

— Народ в град валом валит, — кузнец говорил с явным волнением, оглядываясь на окно, словно мог через него увидеть происходящее снаружи. — Из окрестных весей, с посадов, отовсюду. Кто с пожитком, кто с детишками малыми. Баторий уже близко, все от напасти бегут.

— В граде всем прокорм и кров сыщется? — спросил Алексей, вспоминая, что читал о перенаселённости осаждённых городов.

— Стеснение будет, — признал Михей, почесывая бороду. — Но воевода указ дал всех принимать. Всё лучше, чем ляхам в руки попасть. — Он с громким стуком отодвинул пустую миску и поднялся. — Ну, пойдём, град тебе покажу, а потом к Силантию отведу.

Когда они вышли на улицу, Алексей невольно замер на пороге, оглушенный какофонией звуков, запахов и красок. Перед ним предстал совершенно иной мир — словно он перешагнул не через порог дома, а через границу между эпохами. Впрочем, так оно и было.

Узкая улочка, вымощенная неровным булыжником, кишела людьми. Бородатые мужики в длинных рубахах и зипунах, бабы в сарафанах и повойниках, монахи в черных рясах, стрельцы в красных кафтанах — все они двигались, словно муравьи в разворошенном муравейнике, создавая впечатление хаоса. Но в этом хаосе была своя система, свой порядок, непонятный современному человеку, но очевидный для жителей средневекового города.

Алексей сразу понял, о чём говорил Михей. По узким улочкам древнего Пскова двигались потоки людей — крестьяне с двухколесными тележками, нагруженными скарбом, женщины с детьми на руках и за подол цепляющимися, ремесленники с мешками, в которых позвякивали инструменты. Крики торговцев, зазывающих купить последний товар, плач испуганных детей, блеяние овец и коз, которых гнали прямо по улицам, ругань возниц, не поделивших дорогу — всё сливалось в непривычный гомон, от которого закладывало уши.