Осколок Нави. Обманутая невеста

Глава 1 Явись мне, суженый

В полумраке, освещённом лишь трепетным огоньком лучины, воздух густел от ожидания. Я сидела на скамье, пряча босые ноги под подол, и напряжённо вглядывалась в тени за печью. Не страх, а холодное, щекочущее позвоночник предчувствие говорило: я здесь не одна. Помню, как в детстве по стене парной скользнула чья-то лохматая тень. Нянюшка тогда отмахнулась: «Показалось». Но я-то знала — не показалось. Мы заботились о чистоте в бане, всякий раз оставляли новенький березовый веник и никогда не мылись после заката солнца. А однажды холопы закопали под порогом черную курицу в дар баннику. Это случилось после того, как чернавка угорела насмерть. Однако дух, что обитал в мыльне, не был ни добрым, ни благодарным. Он был другим — древним, безразличным, и эта инаковость пугала больше любой сказочной злобы.

А теперь, когда пришёл мой черёд гадать, я чувствовала не трепет, а ответственность. Это был не просто девичий обряд, а попытка заглянуть за завесу, которую сама судьба, казалось, не спешила приподнять.

Первой ходила Галка. В воде она разглядела светлые кудри. Ждана увидела очи голубые, как чистое небо, а Любушка — красный кафтан ратника.

Я опустилась на колени перед тазом с родниковой водой, обхватив его прохладные бока ладонями. В отражении мерцало моё лицо — бледное, но с твёрдым взглядом. Я не просила судьбу о милости — я требовала её показать.

— Явись мне, суженый:

Не рябой, да не хромой,

А баской да зельный.

Стану я твоей невестой,

Коли ты не скверный…

На последних строках голос задрожал, но поворачивать назад было поздно. Поговаривали, банник может не выпустить девицу, которая испугается и сбежит. Я смотрела в свои отражённые в воде глаза. Казалось, за спиной кто-то стоит и внимательно наблюдает. Я повторяла себе, что всё это — лишь выдумки, и не отводила от воды твёрдого взора. Не двигалась, старалась не моргать. Но вот ноги уже затекли, а суженый всё не являл лика. Лучина догорала, тени сгущались. Я собралась с силами, вообразила, как вскочу и побегу к двери. Решительный вздох вырвался из груди. Я аккуратно приподняла колено, убрала пальцы от таза. Оставалось лишь встать.

Вдруг от самого центра идеально ровной водной глади к бортикам расплылся круг. За ним — второй, третий. Я замерла, уставившись на своё дрожащее отражение, которое стало смутным, едва уловимым. Вскоре оно исчезло совсем. Тёмная вода поглотила все очертания. Я уже решила, что не суждено мне замуж выйти, что доля моя — век в девках ходить.

Но вдруг со дна потянулась чёрная, обугленная рука.

Вместо крика у меня вырвался резкий, обрывистый выдох. Я отшатнулась, вскочила на ноги и вылетела из бани с леденящей ясностью: это не сон, не шутка. Это знак. За спиной остались тлеющая лучина и таз с проклятой водой.

Подруги остановили меня у порога, ощупывали лицо, руки, ноги, трясли за плечи, наперебой спрашивали, что случилось. Суматоху прервал крик Заряны.

— Расступитесь все!

Рыжая пухляшка с легкостью растолкала зевающих подруг и заслонила меня собой. Безобидная с виду, Заряна обладала на редкость строптивым нравом. Её вечно бледное лицо при лунном свете казалось почти прозрачным, а веснушки на носу отливали синевой.

— Успокойся. Набери в грудь побольше воздуха, — она медленно подняла ладони. — А теперь выдыхай, — и так же плавно опустила их.

Повторяя за ней, я почувствовала, как тревога улеглась, а сердце перестало колотиться. Когда гул в ушах стих, чуткий слух уловил девичье перешёптывание. Чернавки разглядывали меня с нескрываемым любопытством, и, если бы не сердитый взгляд Заряны, уже накинулись бы с расспросами, словно стая крикливых галок.

— Что ты видела? — наконец спросила Заряна.

Остальные подались вперёд, затаив дыхание.

Перед глазами встал жуткий образ обугленных пальцев, тянущихся из воды, чтобы схватить и утащить меня на дно. Я бы с радостью поделилась видением, услышав в ответ, что чёрная рука — всего лишь знак: жених рождён ночью. Но у живого человека не бывает такой кожи. В голове вертелось лишь одно, единственно верное толкование: мой суженый умрёт. Смерть заберёт его либо до свадьбы, либо сразу после, повесив на меня тяжкое бремя вдовы.

— Ничего, — сказала я твёрдо, смотря поверх голов. — Испугалась темноты и шорохов. Не успела разглядеть.

По толпе пробежало разочарованное шуршание. Им хотелось страшной сказки — козьей морды, алых глаз. Им не нужно было знать, что княжне, возможно, выпал жребий куда страшнее.

Моя ложь была не трусостью, а расчётом. Слух о «руке мертвеца» мог похоронить не только моё будущее, но и планы отца на крепкий союз. Я не боялась остаться одна, но судьба единственной дочери князя обязывала к замужеству. Всю свою жизнь я вникала в государственные дела, однако одинокая княгиня – это повод для наших врагов напасть на Воронецк. Я понимала, что скоро отец выберет мне жениха, а до тех пор не должна была подвергать судьбу престола опасности, навлекая пустые пересуды.

Но самые зоркие из девиц не верили. Они перешёптывались, бросая на меня колючие взгляды. Их молчаливое недоверие было опаснее любых вопросов. Прежде чем одна из них успела выступить вперёд, ночную тишину разрезал строгий голос нянюшки.

— Радмила!

Светана спешно спускалась по высоким ступеням терема, гневно поглядывая то под ноги, то на толпу девиц. Чернавки в страхе расступились. Пряди, выбившиеся из её седой косы, подпрыгивали с каждым шагом. Нянюшка отговаривала меня от гадания, грозилась доложить князю: не пристало княжне вместе с дворовыми девками в судьбу заглядывать. Но то ли от возраста, то ли от скуки она задремала и не услышала, как я крадусь вдоль стены, ступая босыми ногами по половицам.

— Сбежала, упрямица! И не стыдно тебе, княжеской дочке, по двору среди ночи бегать?

Я стерла с лица следы испуга и кротко подняла на Светану свои зелёные глаза. Её грозный взгляд смягчился при виде моей виноватой улыбки. Нянюшка стянула с плеч яркий платок и укрыла меня, словно большим мягким одеялом. Я не замерзла, но от заботы не отказалась. Всю мою жизнь Светана оберегала меня, дарила любовь и ласку. После того как матушка сгинула от болезни, она не отходила от меня ни на шаг. Тогда мне было всего два года. Прошло шестнадцать лет, а нянюшка всё ещё бродила за мной по пятам, как и прежде запугивая горохом за провинности. Сама я ни разу не стояла на горохе, но быстро смекнула, что добрая Светана не пойдёт дальше угроз. Да и она давно догадалась, что я лишь притворяюсь напуганной, но продолжала эту незамысловатую игру, сохраняя образ строгой наставницы.