Осколок Нави. Обманутая невеста

Глава 2 Совет

Гул боярских голосов, густой и вязкий, как поздний мёд, постепенно наполнял палаты. Княжеский престол у резного стола пока пустовал, но чувство грядущего Совета уже висело в воздухе — тяжёлое и сосредоточенное. Я сидела на своём обычном месте по правую руку от батюшки, сверяя последние пометки на свитке. Это место было не просто почестью для дочери — это было знаком моего статуса. Князь Воронецкий не просто дозволял единственной наследнице интересоваться делами — он требовал этого. Каждый совет, каждая грамота, каждая дипломатическая тонкость были частью моего научения. Все в княжестве знали: после отца власть перейдёт к мужу Радмилы. Но до той поры её слово на Совете должно было иметь вес — не девичий лепет, а мнение будущей княгини, взращённой самим Всеволодом.

Сегодняшнее заседание должно было стать особым. Свиток в моей руке был уже третьим по счёту; его предшественники пали жертвой моей собственной беспощадной требовательности. Замысел должен был быть отточенным, как клинок.

Толмач, чьё брюхо плавно переливалось через поясной ремень, бросил на меня косой взгляд из-за плеча соседа. Его круглые, маслянистые глаза выражали привычную досаду. Он, как и многие из старых бояр, терпеть не мог моего присутствия. В их мире женщина рожала наследников и следила за теремом, а не обсуждала оброки и оборону. Отец ломал эти устои, и это бесило их. Но открыто пойти против княжеской воли никто не смел — отсюда эти ядовитые усмешки и перешёптывания за спиной.

— Княжна, видно, обрела новую забаву — свитки вместо пялец, — не удержался Толмач, громко бросив фразу в наступающую тишину. — Всё колдуете над каракулями?

В воздухе повисло молчание. Младшие бояре затаили дыхание, старейшины сделали вид, что погрузились в собственные мысли. Я медленно подняла взгляд от свитка и встретилась с ним глазами, не опуская их.

— Вышиваю я, боярин, вполне сносно. А вот от ваших «забав» — пустословия да пересудов — княжеству одна бестолковщина. Может, прежде чем насмехаться, стоит свой ум показать? Да такой, чтобы не стыдно было при князе предъявить.

Рядом сидевший молодой боярин из приграничья фыркнул, но тут же сжался под тяжёлым взглядом Толмача. Власть этого человека держалась не на уме или заслугах, а на каверзах и ловко пущенных слухах о его «баснословном богатстве». Батюшка терпел его лишь за умение выжать лишнюю гривну из торга, но доверия к нему не питал.

В этот миг в палаты вошёл князь. Его появление, тихое и стремительное, разрезало напряжение в зале. Все встали, склонив головы. Всеволод, не глядя ни на кого, прошёл к престолу и сел, откинувшись на резную спинку с привычной, чуть отстранённой мудростью. Он давно научился отделять зёрна от плевел в этой говорливой толчее. Его взгляд, скользнув по Толмачу и по мне, не выразил ничего, но я почувствовала — он всё слышал.

— К делу, — произнёс князь мягко, но так, что слова легли на зал свинцовой плитой. Взгляд, который он бросил мне, говорил: «Пора ещё не пришла, но ответ был достойный». Я кивнула и отложила свиток. Свой ход я сделаю, когда дойдёт до главного.

Князь обвёл взглядом собравшихся. Сегодня не было обычных отчётов. В палаты съехались все — значит, ждали плохих вестей.— Начнём с Гудецка. Сколько хворых на этой седмице?

— Двое, князь, — поднялся местный боярин. — И оба в одном состоянии: живы, но будто не в себе. Не едят, не пьют, на зов не откликаются. Лекарь пишет, что снадобья не помогают.

- А что семьи? – уточнил князь.

- Семьи хворых полностью здоровы. Источник заразы может скрываться в пище или воде, а может таиться и в чем-то другом. Но она точно не переходит от другого человека.

Бояре вновь зашептались, а князь задумался. У каждого была своя правда на счет зарождения неведомой хвори, но ходила среди народа одна страшная байка, и многие верили ей.

- Лиховское око… - осторожно, опасаясь быть услышанным князем, прошелестел один из голосов.

Но князь все же расслышал. Он встрепенулся, оглядел ряды цепким взглядом.

- Кто это сказал? – грозно осведомился он.

Никто не признавался. Все знали, что Воронецкий князь не жалует ведьм и плутов, выдающих воду из лужи за целебные зелья. Он не верил во всякого рода чудеса, будь они плохими или хорошими.

- Как так вышло, что я шел на боярский Совет, а попал к бабкам - сплетницам? Никакого лиховского ока нет, и никогда не было, как и самого лиха!

В палатах повисла гнетущая тишина. Бояре склонили головы в страхе перед княжеским гневом. Моего несмышленого соседа пробила дрожь.

- Я не берусь вносить смуту, полагаясь на слухи о темных силах, - мягким, приглушенным голосом уточнил лекарь. – Но зараза эта и впрямь доселе неведанная. Лекарь из Гудецка давеча советовался со мной, но, с твоего дозволения, князь, я хотел бы сам поехать туда, да осмотреть хворых.

- Эта мысль здравая, - одобрил князь. – Поезжай завтра.

По палатам пронёсся встревоженный гул. Гудецк стоял у самой границы с Брезгородским княжеством, с которым нас связывали десятилетия холодного молчания и старой вражды.

— Это их рук дело! — прогремел рослый боярин Гордеев. — Брезгородцы напускают мор! Пора рать собирать!

— И на чьи деньги, боярин? — тут же парировал казначей, тщедушный старик с глазами-буравчиками. — Казна не бездонна. Соберём ополчение — к зиме голод начнётся.

Спор разгорелся с новой силой. Одни кричали о мести и упреждающем ударе, другие — о бережливости и поиске союзников. Толмач, поймав миг, ввернул своё:

— Союзники - кто? Мрежа? Да её молодой князёк, Озар, ещё на лошади, поди, твёрдо сидеть не научился. С таким только голову сложить.

Наступила тишина. Все знали, что старый князь Мрежи был другом Всеволода, и подобные слова могли обернуться его гневом.

Князь не стукнул кулаком, не повысил голос. Он просто медленно повернул голову к Толмачу, и тот, будто от телесного удара, откинулся на спинку лавки.

— Князь Озар, — произнёс Всеволод чётко и ясно, — достойный сын своего отца. И ум его, по слухам, острее, чем у иных старцев, всю жизнь на печи просидевших. Слово о Мреже — последнее. Ясно?