Осколок Нави. Обманутая невеста

Глава 5 Хворь в тереме

Тёплый свет заката заливал княжескую трапезную, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. В воздухе витал пряный дух жареной дичи, печёных яблок и сдобного каравая. Я замерла на пороге, дав глазам привыкнуть к яркости после сумрака сеней. За длинным дубовым столом сидели трое.

Батюшка восседал во главе. Справа от него – незнакомая женщина лет пятидесяти, с острым, умным лицом и седыми волосами, убранными под расшитый жемчугом повойник. Её тёмные очи оценивающе скользнули по мне, от пяток до венца.

А слева от отца…

Молодой человек поднялся, и свет пламени заиграл в его волосах, превратив их в жидкое золото. Он был строен и высок, а лицо… лицо казалось созданным для улыбок. Мягкие, почти девичьи черты, обрамлённые кудрями цвета спелой пшеницы, и очи – небесно-голубые, ясные, без единой тени. Он смотрел на меня с таким неподдельным любопытством и доброжелательностью, что у меня на миг перехватило дух. Озар. Князь Мрежский.

– Вот и наша Радонька, – голос отца прозвучал тепло, с лёгкой гордостью.

Я ступила вперёд, и Озар вышел мне навстречу, склонив голову в поклоне лёгкому и изящному, каким кланяются люди, уверенные в своём месте под солнцем.

– Княжна Радмила, – голос его был приятным, бархатным. – Я много слышал о вашей мудрости и красе от вашего батюшки. Но даже его рассказы меркнут перед тем, что я вижу. Вы – само солнце Воронецка.

Похвала прозвучала искренне, без намёка на лукавство или заискивание. Я слегка опустила подбородок в знак признательности, как и подобает княжне.

–Добро пожаловать в наш дом, князь Озар. Отец мой всегда с теплом поминает вашего родителя.

– Благодарю за доброе слово, – в его очах мелькнула тень, но улыбка не покинула лица. – Позвольте представить вам мою тётку и самую верную советницу, Ярину Всеславовну.

Женщина кивнула мне с достоинством, не поднимаясь.

– Княжна. Молва о вашем разуме и твёрдом нраве долетала и до наших земель. Приятно наконец лицезреть ту, о ком столько толкуют.

Голос её был безупречно вежливым, но в нём чудилась сталь. Эта женщина не просто сопровождала племянника – она его оберегала. И оценивала меня как лот на торгах.

Мы уселись. Началась трапеза, плавно перетекая в неторопливую беседу. Отец и Озар говорили о торных путях, о сборе урожая, о новых способах возделывания земли. Озар внимал, задавал толковые вопросы, но… в его речах не было огня. Не было той жадной искры, с которой батюшка говорил о расширении рубежей или укреплении мощи. Он казался умным, приятным, но удивительно… спокойным. Как тихая вода в омуте.

– Вам, князь, пришлось нелегко, – осторожно заметила я, когда разговор коснулся правления. – Принять власть так рано… после стольких утрат.

Наступило короткое молчание. Ярина положила руку на рукав племянника, едва заметный жест.

– Благодарим за соболезнованье, – тихо молвил Озар, и голос его впервые утратил лёгкость. – Кончина отца была ударом. А то, что случилось с матушкой и братьями… Горе это не измерить. Повозка перевернулась на круче. Никто не выжил. Порой чудится, будто я один остался на всём белом свете.

Говорил он без пафоса, просто поверяя факт, и оттого слова звучали ещё горше.

– Но долг зовёт, – добавила Ярина, и голос её прозвучал твёрже. – Озар – достойный наследник. Он чтит заветы отца и деда. Мудр не по летам, справедлив, печётся о народе как о семье. Ищет мира да лада для всех соседей. Не всякий молодой князь может похвалиться такой рассудительностью.

Речь её была явно заученной похвалой, но в ней слышалась неподдельная, почти материнская гордость. Смотрела она на Озара как на хрупкое сокровище, что нужно оберегать от жестокости мира.

– Мир – великое благо, – согласилась я. – Особенно когда твои земли лежат меж двух огней.

Озар встретил мой взгляд, и в его голубых глазах я прочла понимание. Знаб он, о чём я: о Брезгороде, о тлеющей вражде, о неведомой хвори.

– Поэтому союз наших домов так важен, – мягко изрёк он. – Не как порабощение одного другим, а как сложение сил. Как возврат к старой дружбе, что связывала наших родичей. Вместе мы можем быть щитом, а не мечом.

Батюшка одобрительно кивнул. Замысел явно пришёлся ему по душе. Я слушала, улыбалась, отвечала любезно. Озар был мил. Приятен. Делал тонкие комплименты моей осведомлённости, дивился смелости моих предложений на Совете (знать, отец ему уже поведал). Он был идеальным кандидатом с виду: сын близкого друга отца, правитель дружественного, но не столь сильного княжества, чтобы поглотить наше. Добрый. Смирный.

И именно в этой доброте да смирении крылась для меня надежда. Глядя на него, внимая его рассудительным, лишённым азарта речам, думала я: мешать не станет. Не будет ломать через колено мою волю, оспаривать каждое решение. Будет сидеть рядом, кивать, поддерживать. А я… а я смогу править. По сути. Займёт он княжеское место, а княжеской волей буду я. Не любовь это была. Мена. И в ней видела я для себя простор.

Ужин подошёл к концу. Обменявшись положенными любезностями, я удалилась в свои покои.

В светлице пахло сушёными травами да медом. Солнце уже почти опустилось за верхушки елей, заливая последними яркими лучами терем. Я долго стояла посреди горницы, ощущая на себе тяжесть нарядного платья, удушающую тесноту парчового кокошника. Потом медленно, будто через силу, принялась раздеваться.

Помогла себе сама — не стала звать чернавок. Каждая застёжка, каждый шнурок отдавались в пальцах странной усталостью. Сбросила на лавку расшитый золотом убор, стянула с плеч тяжёлый, шитый жемчугом сарафан. Осталась в простой холщовой рубахе — та вдруг показалась такой лёгкой, почти невесомой.

Подошла к умывальнику, где в глиняном кувшине ждала вода — уже остывшая, как и мои мысли. Зачерпнула ладонями, плеснула себе в лицо. Холодная влага стекала по коже, смывая прилипчивый жар, сладкий запах мёда и приправ. Ещё раз. И ещё. Вода была живой, настоящей — не такой, как та мёртвая гладь в бане.