Осколок Нави. Обманутая невеста

Глава 6 В пограничном лесу

Дорога до Гудецка стёрлась в утомительной пелене усталости, грязи и постоянной настороженности. Кобыла, упрямая Норовиха, то и дело пытавшаяся свернуть в канаву, плелась шагом. За спиной всё дальше оставался Воронецк, а вместе с ним и последние следы Радмилы Всеволодовны. Впереди же маячила первая точка моего превращения.

Гудецк встретил меня не княжеской заставой, а обычной грязной слободой у моста. Дым из труб стелился низко, пахло навозом и соломой. Здесь уже чувствовалась близость границы — люди ходили быстро, скупо оглядываясь, разговоры были тихими. Никто не бросил на меня второго взгляда. Я была ещё одной запылённой, уставшей девкой на замызганной кляче — зрелище самое обыденное.

Постоялый двор нашла легко. Он представлял собой грязный, утоптанный пятачок, обнесённый низким забором, с двумя покосившимися избами. Я слезла с лошади, и ноги одеревенели от долгой езды. Ко мне вышел хозяин — грузный мужчина с обветренным лицом и внимательными, но безразличными глазами, оценивающими скорее потенциальный заработок, чем меня саму.

— Ночлега надо, девка? — спросил он, даже не глядя мне в лицо, его взгляд скользнул по моей поношенной юбке и узелку.

— Нет… лошадь пристроить. Ненадолго, — ответила я, нарочито сбивчиво и тихо, опустив глаза. — Брат на днях проездом будет, заберёт.

— А, ну это дело, — хозяин махнул рукой, теряя интерес. Его не интересовали семейные дела. — Три медяка за день.

Я, не торгуясь, отсчитала монеты. Этот шаг был частью плана: Лучан уже завтра отправит сюда одного из самых неприметных дружинников, и «брат» заберёт Норовиху.

Больно было расставаться с кобылой — последним живым существом, связывавшим меня с домом. Я погладила её влажную шею, прошептала что-то бессмысленное на прощанье. Она доверчиво ткнулась мордой в ладонь. В глазах её было простое животное спокойствие, которого мне так не хватало.

Передав поводья хозяину, я взяла свой узел и вышла на улицу, уже пешая, совсем другая. Никто не окликнул, не обернулся. Я растворилась в потрёпанной, серой толчее городка на краю княжества. Княжна Радмила исчезла. Затерялась где-то на дороге. А усталая чернавка Заряна, ищущая службы у тетки в Брезгороде, сделала свой первый, необратимый шаг в неизвестность. Оглянувшись на двор, я увидела, как хозяин уже вёл мою гнедую кобылу в тёмный провал сарая. Дверь захлопнулась. Связь с прошлым была окончательно перерезана. Впереди лежала только граница, а за ней — чужая земля, где мне предстояло найти спасение или погибнуть.

Тропа, уходившая из Гудецка на север, быстро истончилась, а затем и вовсе растворилась в плотной стене подступающего леса. Граница. Она не была отмечена ни столбами, ни засекой — лишь воздух стал гуще, а тишина настороженнее. Я сделала последний шаг со своей земли и углубилась под сень вековых сосен и елей Брезгородского княжества.

Здесь царствовал полумрак. Столетние стволы, обросшие седым лишайником, стояли как немые стражи. Свет пробивался сквозь хвойную хмарь редкими, косыми лучами, не грея, а лишь подчёркивая сырой холод. Идти было тяжело: бурелом под ногами, скользкие, поросшие мхом валуны, цепкие корни, будто нарочно ставившие подножки. Дыхание быстро стало сбивчивым, пар вырывался клубами в ледяной воздух. Я шла, увязая по щиколотку в хрустящей подстилке из прошлогодней хвои, и с каждым шагом узелок за спиной тянул всё сильнее, будто наливаясь свинцом.

Время в лесу теряло смысл. Может, прошёл час, может, три. Ноги стали ватными, мышцы ныли от непривычного напряжения. Чтобы сбить нарастающую панику, я стала считать шаги. Сто. Двести. Пятьсот. На тысячном сбилась. В голове звенела усталость, смешиваясь с гулом тишины, которую нарушал лишь скрип веток и редкий стук дятла где-то в вышине.

И тогда сквозь эту монотонную симфонию одиночества прорвался новый звук — лёгкий, живой, невероятно желанный. Журчание. Сначала едва уловимое, словно морок, а потом всё явственнее: вода, бегущая по камням. Ручей. Жажда, которую я не замечала в пути, мгновенно обожгла горло. Мысли прояснились: вода означала не только питьё, но и возможную тропу — ручьи часто ведут к бродам, а те — к дорогам.

Усталость как рукой сняло. Я резко ускорила шаг, почти побежала на звук, спотыкаясь о невидимые во мраке корни. Мысль о чистой, холодной воде затмила осторожность. Я спешила, ломая ветки, не глядя под ноги. И заплатила за эту поспешность. Я оступилась на скользкий, круглый камень, прикрытый слоем влажного мха. Пятка резко ушла вбок с отвратительным, глухим щелчком внутри сапога. Острая, жгучая боль пронзила лодыжку. Я не успела даже вскрикнуть. Мир кувыркнулся, замелькали стволы, небо, земля. Я рухнула на бок, ударившись плечом о валун, и замерла, скрючившись от боли.

Тишина сомкнулась над местом моего падения, нарушаемая теперь лишь моим прерывистым, хриплым дыханием и равнодушным, вечным журчанием воды где-то совсем близко. Вода, до которой теперь, казалось, было целое море боли и беспомощности. Лес, холодный и безразличный, молча наблюдал за тем, как моя отчаянная спешка обернулась новой ловушкой.

С трудом перекатившись на спину, я попыталась встать, оперившись на здоровую ногу. Повреждённая щиколотка тут же напомнила о себе — на неё невозможно было наступить. Пришлось передвигаться почти ползком, опираясь на руки и здоровое колено, волоча за собой больную ногу. Каждый метр давался с трудом: песчаная тропинка осыпалась под ладонями, мелкие камни впивались в кожу, мокрая трава липла к одежде. До ручья было не больше пятидесяти шагов, но этот спуск по пологому, но неудобному берегу казался вечностью. Я скользила, цеплялась за кусты, сдерживая стоны. В конце концов, добралась до самой кромки воды, где мелкие камешки уступали место влажному песку.

Первым делом сунула в холодную воду исцарапанные, грязные ладони. Леденистая струя обожгла, а потом принесла облегчение, смывая песок и кровь. Потом, стиснув зубы, погрузила в воду и распухшую щиколотку. Холод притупил боль, но отёк был виден невооружённым глазом — кожа налилась синеватым цветом, проступали уже багровые прожилки.