Особенности эльфийского сыска

Глава 3. Презренный несчастный, или об узнике хладного подвала

Глава 3.  Презренный несчастный, или об узнике хладного подвала

Следующим на свидетельское место вызвали Василя Илларионовича Мотыгу, занимавшего уже …дцать лет должность сторожа при прозекторской столичного Некромантуса.

 Удивительно, но сегодня сторож был как никогда трезвый, прямо как вымытое хорошей хозяйкой стеклышко. Старичок говорил сбивчиво, часто поправлял на своей простецкой рубахе неуместный галстук, правда ничего существенного добавить к нашим показаниям не смог. Разве что упомянул, что под утро, когда выдаваемый Драконий Огонь (“Для сугреву! Только для этого!” — убедительно таращил глаза в красных прожилках) уж хорошо пробирал, Василь Илларионович бывало в полудрёме видал, как из прозектёрской лёгким шагом выпархивали две фигуры — мужская и женская — и уединялись на прилежащем кладбище.

— Но то, видимо, какие-то неизвестные побочные эхфекты Драконьего Огня, — вещал сторож, подняв для пущей убедительности указательный палец вверх и назидательно раз за разом встряхивая им. — Потому как не каждый день такое бывало, да и двигались фигуры как будто из туману сотканы. То души, может, шастають. Я так думаю. Но у них, чего они шастають, не уточнял. И начальству не докладывал. Господин Некромантус оченно занятой человек. Чего его беспокоить?   

Господин некромантус сидел на своём месте злой, напряжённый и зыркал черными глазами  по сторонам. От таких слов крепко сжатые его челюсти сжались ещё крепче, до отчётливого хруста. Человечий царь одарил его таким же тяжёлым взглядом как до этого Шэфаниэль - нас с напарником, и заседание суда продолжилось.

— Для дачи свидетельских показаний вызываю главного врача всея столицы — Валерия Ивановича Костромского! — провозгласил хилый старичок в длинной выглаженной мантии, и человечий царь со всем своим достоинством чинно стукнул молоточком.  

— Понимаете, — заискивающе улыбнувшись, начал главврач, смущенно теребя собственные пальцы. — Филимон Кузьмич любил щупать фигуристых девушек… 

Мы с напарником взглянули друг на друга, в глазах — один и тот же вопрос: главврач лечил маньяка? Серьёзно? Но последовавший рассказ многое расставил на свои места.

— Филимон Кузьмич любил щупать фигуристых девушек. Протягивал свои, так сказать, шаловливые ручки к женскому телу сначала в школе, потом в училище, за что часто стоял в углу, а позже, во времена зелёной молодости, был жестоко бит защитниками морально пострадавших представительниц противоположного пола. Бывало, замыкали парня в колодки на потеху публике, и сидел он, горемычный, так целыми днями. Только это унижение все равно не пресекало грязных  поползновений.

— Не, вы не подумайте плохо. Так-то бедолага был тихий, покладистый, умом не обижен, — вещал главный столичный лекарь, бросая строгие вгзгляды на лаву  подсудимых, где вышеупомянутый Филька густо краснел, бледнел и нервно ёрзал. — Но увы и ах!

А сначала ведь все хихикали и отшучивались, но сия презренная кривая наклонность очень ярко проявила себя во время полового созревания, чем окончательно испортила ему не только репутацию хорошего мальчика, но и школьный аттестат. Ну не могли, не могли учителя дать ему медаль как отличнику, особенно те, кто, так сказать, прошли через его руки. Вот и выпустили пацаненка с волчьим билетом во взрослую жизнь. 

Как несчастным родителям удалось выучить своего отпрыска в столичном медуниверситете, никто не знает, но спустя восемь лет Филимон Кузьмич с, естественно, не дурак же, красным дипломом появился в родном поселке, где брать на работу его совсем категорически отказались. Тогда он возвернулся во столицу, во ставшие за время практики родными стены вверенной мне в управление Центральной Лечебницы. А вместе с ним вдогонку пришло и письмо, где в красках глава ихынного району очень подробно объяснял за что и почему Филимон Кузьмичу отказали в заявленной должности. И слёзно просили не присылать его обратно. 

— Изучив сие письмо, — с расстановкой и интонацией вещал аки глашатай на ярмарке эскулап, видимо войдя во вкус и подрастеряв на лихом сюжетном повороте всю свою неловкость, — я тоже пришёл к выводу что и сам не могу принять его на вакантную должность женского врачевателя-маммолога. А жаль. Молодой, за время практики зарекомендовавший себя перспективным, с  опытом, да ещё красно-дипломированный специалист! 

Но делать было нечего. Позвал я мученика во кабинет для сурьезного разговору. Сказал что так и так, из егойного родного поселка пришло письмо с описаньями всех его…кх-кх...деяний, с просьбой пристроить ценного кадра где-нибудь подальше от родного дома, аргументируя сие тем, что народ очень хорошо помнил его неприличные, совершенно некрасивые, порочные, грязные детские шалости. Сказал, что взбунтовались односельчане супротив ведущего специалиста в лице его и зачитал сие веление цитируя вопиющий глас народа дословно: "Училси, ты, тьфу те Господи (здесь крестное знамение, ибо народ наш глубоко верующий), Филимон Кузьмич, или не училси, а мы тебе, вражина ты мелкая, не доверяем. Так что нечего тебе, похабник, баб наших щупать! Иди туда откуда пришел и не возвращайси." 

Филимон Кузьмич, пребывая в сильно расстроенных чувствах, возвел свои ясные грустные очи на меня в поисках поддержки, но пришлось быть непреклонным. Так и сказал, что не быть ему женским врачом. Правда все-же сжалился над болезным и предложил тогда вакантное место суд-мед эксперта. Фортельнув при ентом неувядающим чувством юмора в виде подколки: "Будешь не дохтур Филька, а некро-Филька!" И заржал аки конь собственной остроумной шутке.