Особенности эльфийского сыска

Продолжение

Филимон Кузьмич в глубокой задумчивости выкатил глаза, задрал к потолку свой взгляд и замер в такой неловкой позе на некоторое время. Затем осторожно сказал:

— Ваша пресветлость, при поступлении ко мне диагноз, он же причина смерти, указывается в бумагах. Мне же редко когда приходилось вплотную заниматься трупами. И в основном это была, так сказать, бумажная работа. 

— То есть, молодой человек, если вы и портили трупы, то не намеренно? — сразу в лоб спросил адвокат. 

— Да не портил я трупам ничего! То есть трупы... То есть никого! То есть, конечно, же ничего!.. — почти прорыдал заблудившийся сам в себе преступник и закрыл лицо руками. Серебряные наручники жалостливо звякнули, добавляя моменту своеобразной трагичности. 

— Хорошо, — как-то подозрительно легко согласился государственный защитник, что явно намекало на то, что он все-таки что-то знает, только вот чего он мог нарыть такого, что не было бы ведомо следствию — неизвестно. — Расскажите нам всем, и особенно его величеству Верховному Судье и Царю, что же вы такое делали, забираясь ночью в прозектёрскую?

— Понимаете, — пожевав губами и нервно измял край выбившейся рубашки, начал Филька. — Эти женщины... они... Они же прекрасны! Ни одна из них мне не отказала.

— Позвольте. Давайте уточним для Суда, — строго прервал его адвокат. — Не отказала в чём?

— Не отказала пойти со мною на свидание! — Филимон Кузьмич смутился и отвёл взгляд в сторону, а по залу прошёл возмущенный ропот. Правда быстро стих под ударом царевого молоточка. 

— Вы не понимаете, эти женщины… — продолжил свое повествование подсудимый волнуясь и сбиваясь с делового тона. — Они были такие милые все, так были благодарны. Мне было не жалко, а в их жизни было так ничтожно мало романтики...

— Вот сейчас уточните пожалуйста, насколько, — выделил пресветлый Правдвниэль, — женщины были вам благодарны, и за что?

— Понимаете, — порывисто выдохнул Филимон Кузьмич, — мне женщины всегда отказывали. Я же не всякую приглашал на свидание, мне тянуло только к некоторым. Я даже не очень понимал и сам, почему к одним тянет, а к другим нет. Но вот так было. И если я приглашал девушку на свидание, и она мне отказывала, у меня будто туман перед глазами, а в тумане — темные пятна какие-то, а живое же оно, знаете, так пахнет... Нет, не пахнет, от него теплом веет, а вот эти пятна такие были неприятные, холодные какие-то, и я хотел снять с милого человека, с то есть конечно же с девушки, вот это холодное...

Филимон Кузьмич расстроено шмыгнул носом и осмотрел замерший зал. На него был направлены десятки глаз. Все настороженно молчали, и Филька понурился, приняв внимание за осуждение.

— Я знаю, никому это не нравилось, девушки часто меня по лицу за это били. Но я не потому, чтобы оскорбить их, нет... Понимаете, все эти пятна не давали мне покоя…  А те, которые просыпались… которых я каким-то образом будил… оживлял… поднимал… не знаю как там правильно говорится… — Филимон Кузьмич совсем запутался от волнения и осуждения, которое, казалось, витало в воздухе и липло к нему как летучая мышь — к жертве.   —  У этих красивых женщин из прозектёрской были некрасивые пятна. Вы не подумайте, я ведь не того! И не к каждой. Только к тем, у кого тоже... пятна. Ну не давали они мне покоя, понимаете?! Не да-ва-ли. Сила какая-то странная и мне неведомая тянула меня положить на них руку. 

Это был крик отчаяния, мольба о помощи, о понимании! И зал  замер, слушая, проникшись этой страшно путанной исповедью маньяка. 

— Каждая женщина, вновь увидев мир, пусть ночью, пусть под луной и на кладбище, была мне благодарна за ещё один шанс почувствовать себя живой, почувствовать себя любимой и желанной. Каждая с удовольствием шла со мной под руку меж могил и радовалась слушая в свой адрес доброе слово, комплименты, которых видать за жизнь им мало было дано. Почти каждая из них шутила, что в последний раз не капризничают, и что из меня неплохой кавалер, вежливый, внимательный, умеющий слушать… 

Недолюбленные, не выслушанные, не понятые своими любимыми, с горами нерастраченной любви и нежности, они раскрывались! Они раскрывали передо мной душу. Мы часами могли говорить о наболевшем, о страхах, переживаниях. Я как мог старался скрасить их разочарование в жизни. Иногда получалось. Иногда наши свидания заканчивались звонки счастливым смехом этих несчастных женщин. А в конце, в награду за моё душевное тепло, мне наконец давали разрешение добраться до этих холодных мерзких пятен и стереть их. Понимаете? 

И Филимон Кузьмич так проникновенно взглянул на пресветлого Правданиэля, будто от его слов сейчас зависело всё — и его жизнь, и его будущее, и решение суда.

— Спасибо, — холодно уронил защитник. — Займите своё место. Хотя… — тут он сделал очень таинственное лицо. Его холодно-голубые раскосые ясны очи хищно свернули под истинно эльфийскими светлыми бровями окинув собравшихся, и застыли на подсудимом. — Мы не спросили самого главного. 

Бедолага сглотнул и взбледнул видать уже предчувствуя самым чувствительным к неприятностям местом эти самые неприятности. 

Адвокат же растянул тонкие губы в подобии улыбки с удовольствием демонстрируя кончики белоснежный клыков, и продолжил:

— Если у некроманта никто ничего не воровал, то, внимание, вопрос! -- голос взлетел под свод огромной судебной залы, заставив всех замереть. — Как Филимон Кузьмич, человек безусловно образованный, но магический абсолютно бездарный, умудрялся поднимать трупы?