Остановка

Глава 1.

«Слышь, Олег Сергеевич, успокойся, а!» – так начиналось утро тренера. Собственно, с этого крика души оно и началось – раньше будильника, раньше первых трамваев, раньше, чем санитарка успела разнести по палатам градусники. За окном только-только брезжил серый, словно разбавленный водой, рассвет, а в палате уже кипела жизнь – нелепая, злая, на грани драки. Сейчас Олег изо всех сил пытался убедить товарища в том, что он в норме и готов вести сегодняшнюю тренировку. Правда, для этого необходимо было хотя бы встать, а Олег с трудом (и, тем не менее, даже с какой-то ожесточенностью) то и дело приподнимался на кровати. Загипсованная от середины бедра до щиколотки нога лежала неподвижным белым бревном, но он упрямо отталкивался локтями, закусывал губу и – раз! – почти садился, и тогда простреленная болью гримаса на секунду искажала лицо. Со стороны это было очень похоже на маску – ту самую, о которой он когда-то читал в странной книге Кобо Абэ. Там человек, потерявший лицо, создавал новое –свое, но безупречное, чужое, – и оно начинало жить вместо него. Олег тогда, еще в юности, отмахнулся от книжки: метафора показалась слишком вычурной, далекой от реальности. А сейчас, ловя краем глаза собственное отражение в темном стекле больничного окна, он вдруг понял про ту маску все.

Его гримаса была вовсе не лицом боли. Это была маска ярости, которую он сам, неосознанно, нацепил на себя еще позавчера, на областных соревнованиях, за несколько секунд до финала собственного номера. Он вышел в полуфинал с программой, которую ставил почти полгода, – сложная комбинация из нескольких танцевальных стилей под жесткий ломаный бит. Зал дышал в такт, судьи одобрительно кивали, до финальной точки оставались считанные секунды – мощный разворот через правое плечо с резкой фиксацией в нижнюю позицию. Корпус пошел в скрутку, мышцы сработали, но правая стопа на скользком покрытии сцены вдруг зафиксировалась намертво. Хруст внутри колена он услышал раньше, чем почувствовал боль, – глухой, отчетливый треск, словно порвали толстый жгут. Нога подломилась, и Олег рухнул на пол под осекшийся бит, под чей-то вскрик из зала. Последним, что он увидел, был свет софитов, медленно гаснущий над головой. «Вставай», – шептал он себе, но тело не слушалось. «Финал… Не дотянул…»

Маска ярости, точно (ли?) не боли, потому что под ней пряталось совсем другое: растерянность, страх, почти детское желание спрятаться. Но маска – удобная, грубая, злая – уже приросла к коже, и он не знал, как ее снять. Она защищала его от жалости окружающих, от собственной слабости, от необходимости признать: «Мне плохо. Я не справляюсь». И теперь эта маска орала на единственного человека, который пришел просто побыть рядом.

Ваня максимально аккуратно, но уверенно старался уложить друга обратно, хватаясь за целые и невредимые (тьфу-тьфу-тьфу!) плечи. Он чувствовал, как под ладонями ходуном ходят напряженные мышцы, как Олег весь дрожит от усилия и бессилия одновременно.

– Олег, ляг!

– Слушать не хочешь? Нет, ты и понимать не хочешь! Ну и катись отсюда на свою работу!! – что есть сил кричал Олег. Голос его, обычно низкий и насмешливый, сейчас взлетал до фальцета на последнем слове, и от этого становилось особенно не по себе.

– Да это ты пойми! Я к тебе пришел просто так? Ты что себе думаешь?! – Ваня почти задыхался от возмущения; он с того самого звонка из Скорой не находил себе места, обрывал телефон ординаторской, порывался примчаться еще вчера, сразу после операции, но его не пустили, полночи не спал, а в пять утра он уже трясся в полупустой электричке, чтобы успеть сюда до начала рабочего дня.

– Я. Предпочел бы. Во-об-ще. НЕ ДУМАТЬ!! – голос предательски срывало. Каждое слово давалось с трудом, и зря, наверное, последние слова были рождены на свет таким потоком звуковой волны, что, казалось, задрожали стены. Стеклянная банка с водой на тумбочке мелко задребезжала, а сам Олег на мгновение зажмурился – то ли от резкой вспышки боли в колене, то ли от стыда за собственную несдержанность. Он перешел на шепот: «Пошел отсюда».

– Олег… Олег Сергеевич!

– Уходи.

В больничной палате наконец воцарилась тишина. Такая плотная, вязкая, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на подоконнике. Пахло хлоркой, старыми обоями и тем особым запахом беспомощности, который намертво въедается в казенные стены. А вот в душах обоих парней бушевала самая настоящая буря.

Ваня шел по пустым коридорам больницы, задыхаясь от подступавших слез. Коридоры были еще по-утреннему тихи, только где-то на посту негромко переговаривались медсестры, да гудела лампа дневного света над лифтом. Шаги Вани гулко отдавались в висках, и каждый шаг отзывался мыслью: «Вернись. Не уходи. Он же не со зла». Но он шел, потому что гордость тоже умеет болеть. Нет, нормально? Он встал ни свет ни заря, приперся за тридевять земель к дорогому другу. Хотя нет, дело, конечно, не в этом. Он просто переживал! Олег для него был не просто товарищем – когда-то вместе в студии пропадали, репетировали до седьмого пота, потом Олег сам начал тренировать, а Ваня так и остался, возился с младшими. Олег учил его не бояться сложных связок, ловить ритм даже когда сил уже нет, вставать после самых обидных падений. И вот теперь сам лежит – и не может встать. И пусть подобные травмы для самого О.С. мало удивительны, так что ж теперь, делать вид, что так и должно быть..? Ваня сглотнул ком в горле, толкнул тяжелую входную дверь и вышел на крыльцо, где зябкий ветер сразу хлестнул по мокрым щекам, как бы приводя в чувства.

«Так и должно быть…» – как будто подхватил мысль товарища Олег. «Блин, что-то больновато в этот раз вышло; интересно, надолго это?»