Оставьте нас с дочкой в покое

1 глава

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом.

Лоб касается холодного стекла – и я замираю. Просто стою так, прижавшись к окну, как делала в детстве, когда мир за стеклом казался огромным и непостижимым. Он и сейчас кажется.

Апрель разливается по городу жидким золотом. Солнце – настоящее, не то зимнее притворство – заливает крыши, стекает по водосточным трубам, собирается в лужах. Лужи! Они сияют на асфальте, как битое зеркало, и в каждом осколке – свое небо, свои облака, свой кусочек весны.

Пятый этаж. Моя крошечная квартира-студия, где кухня плавно перетекает в спальню, а спальня – в детскую. Двадцать восемь квадратных метров. Раньше казалось тесно. Теперь – уютно. Или я просто научилась так думать.

Внизу, на тротуаре, люди сбрасывают с себя зиму. Буквально – расстегивают пальто, стягивают шарфы, подставляют лица ветру. Я приоткрываю форточку, и в комнату врывается он – тот самый весенний ветер. Пахнет талым снегом, мокрой землей, первой робкой травой, пробивающейся сквозь прошлогодние листья. И чем-то еще – чем-то неуловимым.

Обещанием. Весна всегда пахнет обещаниями. Которые не обязательно сбудутся – но в них так хочется верить.

На подоконнике остывает чай. Третья кружка за утро. Ни одну не допила – то Сонечка проснется, то мысли уведут куда-то, то просто забуду. Чай успел покрыться тонкой пленкой. Ничего. Выпью холодным. Или заварю четвертый.

За спиной – тихое сопение. Этот звук я теперь слышу сквозь любой шум, сквозь сон, сквозь музыку в наушниках. Материнский радар, который включается автоматически и не выключается никогда.

Оборачиваюсь.

Сонечка спит, раскинувшись в колыбельке морской звездой. Одна ручка выбралась из пеленки и лежит поверх одеяла – крошечная, с пухлыми пальчиками, с ноготками размером с рисовое зернышко. Ей шесть месяцев. Полгода. Сто восемьдесят два дня с того момента, когда мне положили на грудь теплый, мокрый, возмущенно кричащий сверток – и мир разделился на «до» и «после».

Подхожу на цыпочках, хотя пол не скрипит. Опускаюсь на колени рядом с колыбелькой – медленно, осторожно, как будто любое резкое движение может разбить этот момент.

Ее кулачки сжаты – даже во сне она будто за что-то держится. Губки приоткрыты, и я вижу, как шевелятся, словно она разговаривает с кем-то в своих снах. О чем сняться сны шестимесячному ребенку? О молоке? О маминых руках? О чем-то, что мы, взрослые, давно забыли?

На щеке – красноватый след от подушки, и я еле сдерживаюсь, чтобы не провести по нему пальцем. Темные волосики завиваются на висках мелкими колечками.

Как у меня в детстве.

Или нет?

Я ловлю себя на том, что снова делаю это – всматриваюсь в ее черты, ищу подсказки. Разрез глаз – чуть миндалевидный. Чей? Форма подбородка – округлая, мягкая. Мой? Эта привычка хмурить брови во сне – от кого?

Глупо.

Я же обещала себе. Обещала, что не буду. Что она – просто моя. Что этого достаточно.

Выпрямляюсь. Колени затекли – когда я успела простоять так долго? Возвращаюсь к окну, но уже не смотрю на улицу. Смотрю на свое отражение в стекле: размытое, полупрозрачное. Темные круги под глазами, волосы собраны в неряшливый пучок, футболка с пятном от детского пюре на плече.

А сердце вдруг начинает биться чаще.

Я знаю почему. Это весна. Что-то в этом свете, в этом воздухе, в этом пробуждении – тянет назад. К той ночи.

Новогодняя ночь.

Воспоминания накатывают теплой волной, и я не сопротивляюсь. Позволяю себе. Только на минуту.

***

Баня в загородном доме Димы. За окном – минус двадцать и звезды. Внутри – жар, деревянные стены, пропитанные временем и паром. Запах березовых веников, хвои, чего-то терпкого и древнего. Пар клубится в воздухе, оседает каплями на коже, на волосах, на ресницах.

Музыка откуда-то из дома, приглушенная расстоянием и паром. Кажется, Земфира. Или Radiohead? Не помню. Помню другое.

Три пары глаз, смотрящих на меня.

Дима. Его нежность – осторожные, почти невесомые прикосновения. Он касался меня так, будто я сделана из чего-то хрупкого. Его глубокие спокойные глаза дарили мне счастье и чувство любви.

Тим. Его дурацкие шутки даже в самые... неподходящие моменты. Он умел превратить неловкость в игру, напряжение – в смех. С ним все казалось легче, проще, естественнее. Как будто мы не делали ничего особенного – просто дурачились, как всегда.

Кирилл. Его молчаливая уверенность. Он не спрашивал – он знал. В каждом жесте, в каждом взгляде из-под темных ресниц. И это было... освобождающе. Рядом с ним можно было просто отпустить себя, не думать, не решать.

Мы были пьяные – но не настолько, чтобы не понимать. Достаточно, чтобы перешагнуть через условности, через внутренние барьеры, через «а что люди подумают». Достаточно, чтобы быть честными.

Я хотела этого.

Хотела их – всех троих. Хотела чувствовать себя желанной, красивой, свободной. Живой. И они дали мне это. Без осуждения, без условий.

Утро наступило слишком быстро.

Пахло остывшим камином, чьими-то духами, вчерашним шампанским.

Головы болели. Но никто – никто – не смотрел виновато. Не было этих неловких «господи, что мы наделали». Не было утреннего стыда. Было просто... утро.

Кирилл поднялся первым, зашлепал босыми ногами на кухню, сварил кофе. Тим нашел где-то аспирин, раздал всем по две таблетки. Дима молча курил на крыльце, глядя на заснеженный лес, – и когда я вышла рядом постоять, он просто обнял меня за плечи. Ничего не сказал. Не надо было.

Мы разъехались без обещаний. Без «созвонимся», без «надо как-нибудь повторить», без обмена номерами. Каждый вернулся в свою жизнь.

И я рада. Правда, рада.

Я не хотела отношений. Не хотела объяснений, выяснений, выборов. Не хотела, чтобы та ночь превратилась во что-то сложное.