Осторорожно! Злая блондинка

Глава 1. Картина маслом

Петербург, поздняя осень. Дождь моросит с таким усердием, будто ему платят сверхурочные.

Ольга

Одесская мудрость моей бабушки гласила: «Шоб ты жил так, как прибедняешься!» Я стояла над телом и понимала: этот господин прибеднялся мастерски. Жил он на широкую ногу, и даже смерть постарался обставить красиво. Лежал в шёлковом халате, раскинув руки, будто ждал оваций за главную роль в своей жизни. Но занавес опустили грубо - его задушили, и к искусству это не имело никакого отношения.

Но не труп меня заинтересовал. Трупов я за свою практику перевидала больше, чем горячих обедов. Меня заинтересовало то, что висело над этим самым трупом.

Картина висела над изголовьем кровати в тяжелой бронзовой раме. Холст, писанный, судя по всему, лет двадцать назад, но краски кричали, словно их нанесли вчера. На ней была изображена девушка. Рассвет. Измятая постель. Тонкая рука, закинутая за голову в жесте абсолютной, беззащитной неги. Обнаженная, если не считать тонкой полоски света на бедре и моей родинки под левой ключицей.

Я замерла на пороге спальни, чувствуя, как у меня медленно, но верно отъезжает нижняя челюсть в сторону первого этажа.

- Ваня, - позвала я стажера, не оборачиваясь. - Ваня, мальчик мой, скажи мне, что я сплю. Или что мне в кофе что-то подсыпали. Или что это искусственный интеллект.

Ваня, добрая душа, оторвался от протокола и поднял на меня свои честные голубые глаза:

- Ольга Андреевна, хотите честно?

- Ваня, я следователь. Я живу на честности. Если ты мне сейчас соврешь, я тебя уволю к чертовой бабушке в огород.

- Тогда, - он судорожно сглотнул, - это вы. Там. На картине. Без одежды. В смысле, совсем без. Я, как бы это сказать… сразу узнал. По родинке.

Я перевела взгляд на холст. На меня, смотрела я же, только какая-то нереально красивая версия меня. Длинные пепельные волосы, которые у меня отродясь не росли ни в одном месте, томный взгляд и поза «я только что проснулась и жду, когда мне принесут кофе в постель, а заодно и ключи от Феррари».

В горле пересохло. Это не фотография, не дипфейк. Это живопись, старые масляные краски. Как? Кто? В голове щелкали тумблеры профессионального следователя, блокируя животный ужас. Кто позировал? Когда? Мне здесь лет восемнадцать… Я не позировала. Я вообще в жизни никому обнаженной не позировала, кроме… Черт. Черт, черт, черт.

- Охренеть, - выдохнула я. - Ваня, снимай. Аккуратно. И дай слово, что твоя служебная записка будет начинаться словами «я ничего не видел, а если видел, то забыл».

- Да я… да мне… - он покраснел так, что на нем можно было жарить яичницу. - Я вообще на вас так никогда не смотрел! Вы мне как старшая сестра! Только моложе! И…

- Снял картину, я сказала!

И тут, разумеется, нарисовался Он. С большой буквы «О» и наглой улыбкой до ушей.

- Доброе утро, коллеги, - промурлыкал майор Ветров.

Я медленно обернулась. В дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, стоял Сергей. Мой личный кошмар в идеально скроенном пальто. Он был из убойного отдела, и его появление здесь означало, что труп официально переходит в их подследственность. А значит, мне, следователю по особо важным, здесь больше не рады.

- А что это у нас тут происходит? Ваня красный, Ольга злая, труп мертвый… О, я вижу, искусство!

Он шагнул в комнату и замер, увидев полотно. Я мысленно перекрестилась всеми известными мне нецензурными словами. Если этот гад сейчас что-то скажет, я за себя не ручаюсь. Ляжет рядом с покойником, и дело нераскрытым останется.

Сергей склонил голову к плечу и изучал картину так, будто в Эрмитаж пришел и билет купил с аудиогидом.

- Хм-м, - протянул он задумчиво. - А скажите, Иван… Это «Послеобеденный сон следователя» или «Утро после корпоратива»?

- Я тебе сейчас устрою «Вечер после удара табуреткой по голове», - процедила я.

- А ничего так, Оленька, - не унимался Ветров, присаживаясь на корточки рядом с картиной и разглядывая ее с видом заправского искусствоведа. - Только скажи, вот эта линия бедра - она постановочная или ты в жизни так умеешь? А то у меня профессиональный интерес. Как у полицейского.

- Ветров, какого черта ты здесь забыл? Это мое дело.

- Было твоим, - он выпрямился и стряхнул с пальто невидимую пылинку. - А стало нашим общим достоянием. Мне сверху спустили ориентировку. У твоего коллекционера нашли связи с той самой международной сетью, которую я пасу уже полгода. Так что, дорогая моя коллега, мы теперь как молодожены - всё общее, и материалы дела теперь тоже лежат в одной папке. На двоих.

- Я лучше съем эту папку без соли, чем буду с тобой работать.

- А придется, - он улыбнулся и вдруг перевернул картину обратной стороной. - Ну-ка, ну-ка…

И тут улыбка сползла с его лица. Я не видела, что там, но почувствовала: воздух стал холодным.

- Ваня, выйди, - тихо сказал Сергей, и это было так не похоже на его обычный тон, что стажер испарился, как утренний туман над Невой.

Я подошла ближе. На тыльной стороне холста чернела надпись. Я читала ее и чувствовала, как внутри разрастается тяжелый, липкий ком страха.

«Сергею В. от поклонника его таланта. Надеюсь, ты оценил мой дар. Она прекрасна, когда спит. Но еще прекраснее, когда умирает от страха. PS: В следующий раз портрет будет с натуры, майор. Фон - спальня твоей ненаглядной. И не думай, что ты сможешь ее защитить».

- Ольга, - Ветров повернулся ко мне. Вся его напускная расслабленность слетела, и передо мной стоял тот Сергей, которого я помнила по совместной работе три года назад. Хищный, опасный, с холодными глазами, в которых сейчас плескалось что-то очень нехорошее. - Кто знал, где ты спишь? Кроме твоего кота и чувства долга.

- Никто. Вообще никто. Я домой никого не вожу, ты же знаешь, - я осеклась, потому что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО знал. Знал, потому что когда-то это он не дождался приглашения…

- Отлично. Просто отлично. У нас две новости, - Сергей достал телефон и начал что-то печатать. - Хорошая и плохая.