Остров искушения

Глава 1

Я смотрю на них сквозь толстое стекло панорамного окна своей студии. Двадцать женщин выгружаются из белоснежного шаттла, как партия экзотических птиц, доставленная спецрейсом в мой личный зоопарк. Солнце Миконоса плавит воздух, заставляя картинку дрожать, и в этом мареве они выглядят почти нереальными — длинноногие, загорелые, с идеальными укладками, которые через час безжалостно уничтожит морской ветер. Я делаю глоток эспрессо и усмехаюсь. Кофе давно остыл, но я не замечаю таких мелочей.

«Счастливый билет». Блядское название. Элена, моя продюсерша, женщина с деловой хваткой пираньи и фантазией свахи из дешёвого ток-шоу, придумала его за ужином в Монако, когда мы обсуждали, как развлечь меня этим летом. Двадцать претенденток, остров, камеры, романтика. Для внешнего мира — сказка о Золушке. Для меня — способ развеять скуку и удовлетворить потребности, которые требуют регулярного удовлетворения.

Я отставляю чашку на крышку рояля. «Стейнвей» отзывается лёгким гулом, словно живое существо, почувствовавшее прикосновение. Инструмент я не накрываю принципиально — люблю, когда струны дышат. Музыка и секс. Две вещи, ради которых я просыпаюсь по утрам. Всё остальное — деньги, слава, власть — лишь инструменты, позволяющие получать первые две в неограниченных количествах.

Провожу ладонью по лицу, чувствуя под пальцами лёгкую щетину. Два дня. Сорок восемь часов с тех пор, как я выпроводил с острова Каролину. Венгерская модель, двадцать два года, ноги от шеи, податливая, как пластилин. Она была удобной. Не задавала вопросов, не требовала нежностей, умела исчезать ровно в тот момент, когда её присутствие становилось избыточным. Но она совершила ошибку. Записка. Крошечный клочок бумаги с сердечком и словами «Я буду скучать». Сердечко было нарисовано розовой помадой. Я уничтожил записку, потом вызвал охрану и велел убрать её с острова ближайшим катером. Никаких прощаний, никаких объяснений.

Сейчас я жалею о своей поспешности. Это как низкая басовая нота, которая постоянно звучит где-то в основании позвоночника, сводит мышцы, отравляет мысли. Я могу сублимировать это в музыку, могу заглушить виски, могу вымотать себя тренировкой до изнеможения. Но ничто не заменит ощущения горячей плоти подо мной, ритма, синкопированного с ритмом сердца, последнего судорожного спазма, за которым следует благословенная пустота.

Я зависим. Я знаю это. И мне плевать.

Внизу, у бассейна, начинается суета. Девушки выходят из шаттла, щурятся от солнца, оглядываются по сторонам с той особой смесью восторга и неуверенности, которая бывает у людей, впервые попавших в закрытый частный рай. Они видят белоснежные виллы, каскадом спускающиеся к морю, край которого сливается с лазурным горизонтом, яхту, покачивающуюся у пирса, — мою любимую игрушку, девяностометровую красавицу с вертолётной площадкой и джакузи на верхней палубе. Они видят богатство, статус, мечту. Они не видят клетки.

Я скольжу взглядом по веренице женских фигур, машинально оценивая каждую. Блондинка с ногами от ушей — бывшая гимнастка, судя по осанке и тому, как она ставит стопу. Будет гибкой. Рыжая с татуировкой змеи на щиколотке — ирландка или шотландка, резкие черты лица, взгляд с вызовом. Эта будет кусаться, что неплохо — люблю, когда сопротивление переходит в сдавленные стоны. Две латиноамериканки держатся вместе, почти касаясь бёдрами, — сёстры или подруги, Элена говорила что-то о «пикантном дуэте». Групповые сцены всегда хорошо смотрятся в записи. Брюнетка с короткой стрижкой и хищным профилем — похожа на журналистку, нужно будет проверить её досье. Ещё одна, азиатской внешности, затянутая в шёлк, — тихая, с потупленным взглядом, но что-то в изгибе её губ подсказывает: в тихом омуте водятся такие черти, что мало не покажется.

Я перебираю их, как клавиши на рояле, мысленно наигрывая гаммы возможностей. Кого сегодня? Может, рыжую — спустить пар, жёстко, без прелюдий, пусть знает, с кем имеет дело. Может, обеих латиноамериканок разом — два дня воздержания требуют экстравагантных решений. А может, устроить общую вечеринку, дать им выпить, понаблюдать, как они будут соперничать за мой взгляд, и выбрать ту, которая окажется самой голодной.

Мой взгляд замирает.

Она идёт последней, отстав от группы шагов на десять. В отличие от остальных, облачённых в дизайнерские купальники, парео и шляпы стоимостью в месячную аренду квартиры в Афинах, на ней простой белый сарафан, который хлещет ветер, и дешёвые сандалии. Никакого макияжа, никаких украшений, кроме тонкой цепочки, которая блестит на шее, когда она поворачивает голову. Тёмные волосы собраны в небрежный узел на затылке, несколько прядей выбились и липнут к вискам — на острове влажно, даже в тени температура под тридцать пять.

Она не оглядывается по сторонам, не прижимает телефон к уху, не поправляет одежду. Она смотрит под ноги, туда, где белый мрамор дорожки встречается с пурпурными всполохами бугенвиллий, и в её походке есть что-то, что заставляет меня замереть с чашкой в руке. Какая-то обречённая грация, как у женщины, которая пришла не побеждать, а хоронить прошлое. Или как у человека, которому плевать, заметят его или нет.

Я ставлю чашку на рояль. Фарфор звякает о полированное дерево, но я не слышу этого звука. Я слышу только шум крови в ушах. Это длится секунду, не больше. Потом я беру себя в руки.

— Кто ты такая? — спрашиваю я в пустоту.

Студия молчит. Только струны «Стейнвея» чуть заметно вибрируют в ответ.

Я отхожу от окна и направляюсь в спальню. Пора готовиться к выходу. Душ, свежая рубашка, маска радушного хозяина на лицо. Перед тем как выйти, я останавливаюсь у зеркала. Из отражения смотрит мужчина тридцати девяти лет, поджарый, загорелый, с сеткой мелких морщин вокруг глаз — единственное, что выдаёт возраст и бессонные ночи. Тёмные волосы падают на лоб небрежной волной, челюсть очерчена резко, губы чуть искривлены в усмешке. Я знаю, как выгляжу. Красив той особенной, хищной красотой, которая действует на женщин безотказно. Они хотят быть сбитыми с ног, растерзанными, поглощёнными. И я даю им это.