Остров Нидов. Те, кто ждут у моря.

Пролог: Холодное открытие

Драккар «Северный Ворон»

Двадцать второй день пути

Торвальд стоял на носу корабля и смотрел в туман.

Он стоял так уже третий час, и никто из сорока трех человек не решился подойти к нему и спросить, что он там видит. Потому что когда Торвальд смотрел в туман, даже море затихало.

Ему был тридцать один год. Он помнил свой первый набег так, будто это было вчера — девятнадцать лет, дрожащие руки и первая кровь, которая потом не смылась с совести. Теперь он был ярлом. Теперь он знал, что красный — это цвет не только вражеской крови, но и крови своих, которую не отмыть от досок драккара.

Он был высок — на голову выше любого из своих воинов. Широк в плечах, но не грузен — сух, поджар, как старый волк. Русые волосы, тронутые сединой у висков, стянуты в тугой узел на затылке. Борода короткая, аккуратная — чтобы в схватке враг не ухватил.

Но главным были глаза.

Серые. Холодные. Пустые.

Когда Торвальд смотрел на человека, тому казалось, что сам Один прикинул его на вес в Вальгалле. Взгляд не давил — он отсекал. Лишнее. Слабое. Ненужное.

За все годы в набегах он не повысил голоса на своих людей ни разу. Не потому что был добр. Потому что не требовалось. Торвальд просто смотрел — и люди делали.

Сзади грохнуло весло. Топот. И рядом с Торвальдом встал тот, кто единственный во всем отряде не боялся его взгляда.

Харальд.

Двадцать лет. Младший брат. И если Торвальд был вырезан из дуба и камня, то Харальд будто явился из материнских снов.

Светлые, почти золотые волосы падали на плечи свободными волнами. Лицо тонкое, чистое, без единого шрама — пока. Глаза синие, яркие, с искрами, в которых плясало пламя. Мать была из южных земель — отец взял ее в жены по сердцу, а не за добычу. И Харальд пошел в нее — статью, красотой, горячностью.

Когда он улыбался, даже старые воины невольно улыбались в ответ. Когда злился — женщины говорили, что он прекрасен в гневе.

Торвальд злился иначе. Торвальд просто становился гневом.

— Брат, — сказал Харальд легко, будто они сидели у очага дома, а не в море третью неделю. — Люди спрашивают, когда мы уже начнем жрать.

Торвальд не обернулся.

— Люди всегда спрашивают.

— А ты всегда молчишь и пугаешь их своими глазами, — Харальд хлопнул брата по плечу — единственный, кто мог себе это позволить. — Ты бы хоть моргнул разок. А то они думают, что ты уже помер и просто забыл упасть.

Торвальд молчал.

Харальд вздохнул, облокотился о борт рядом. Красивый профиль на фоне серого неба. Гребцы за спиной косились на него, как на солнце после долгой зимы.

— Три недели, — сказал Харальд тише. — Вода кончается. Люди злые. Если через день не будет земли...

— Будет.

— Откуда ты знаешь?

Торвальд повернул голову. Посмотрел на брата.

Харальд выдержал взгляд — он один мог. Но внутри у него все сжалось. Потому что брат смотрел не на него. Брат смотрел сквозь него. Туда, где за горизонтом уже лежала судьба.

— Знаю, — сказал Торвальд.

И отвернулся.

Харальд выдохнул. Провел рукой по волосам, откидывая золотую гриву назад. Улыбнулся гребцам, подмигнул:

— Грести не перестали? Весла в руки, ленивые тюлени! Ярл сказал — земля будет. Значит, будет.

Гребцы засмеялись. Весла пошли веселее.

Торвальд слушал смех брата и думал о том, что этому мальчишке еще предстоит узнать, какова цена легкой добычи. Торвальд заплатил эту цену сполна. Год за годом. Шрам за шрамом.

— Ярл! — крикнул сверху Ульв.

Тишина упала на корабль быстрее, чем топор палача.

Харальд замер. Гребцы замерли. Торвальд медленно поднял голову.

— Туман редеет, — голос Ульва дрожал. — Там... там земля.

Харальд рванул к борту первым. Вцепился в планширь, подался вперед, будто мог доплыть взглядом.

Торвальд шагнул следом. Встал за спиной брата, положил тяжелую ладонь ему на плечо.

Туман уходил.

И там, за ним, открывался остров.

Зеленый. Холмистый. Живой.

А на берегу — город. Белые стены. Красные крыши. Башни, каких они не видели даже в Хедебю.

Харальд заорал.

Он подпрыгнул, ударил кулаком в воздух, засмеялся — звонко, радостно, как ребенок. Обернулся к гребцам, раскинул руки:

— Вы видите?! Боги любят нас! Золото! Вино! Женщины! Гребите, ублюдки, гребите!

Гребцы заревели. Весла застучали.

Торвальд молчал.

Он смотрел на город. На пустые стены. На тихую гавань.

И на людей.

Они были везде.

На причалах — женщины. Молодые, старые, средних лет. Стирали белье, полоскали, развешивали. У воды возились маленькие девочки — плескались, бегали друг за дружкой. Выше, у домов, женщины постарше сидели вокруг корыт — чистили рыбу.

Ни одна не подняла головы.

Ни одна не посмотрела на драккар.

Харальд замер.

— Они... — начал он и осекся.

— Не смотрят, — закончил Торвальд. Голос его был спокоен, как вода в глубоком колодце.

— Почему? — Харальд обернулся к брату. В синих глазах плескалось недоумение. — Мы чужие. Мы драккар. Сорок три мужика с топорами. Почему они не бегут?

Торвальд смотрел на берег. На женщин. На девочек.

— Может, они знают то, чего не знаем мы, — сказал он тихо.

Харальд сглотнул.

— Что?

Торвальд не ответил.

Драккар подходил все ближе. Одна из девочек — лет пяти, светловолосая, в мокрой рубашонке — выбежала из воды, отряхнулась и побежала вверх по улице. Скрылась между домами.