От меня в лесу не спрячешься

1.

– Исцелился мой сыночек от хвори! И пятна сошли, и чесаться перестал! – кричала дородная крестьянка своей, соседке стоя посреди улицы. - Помог ему настой ведьмой лесной сваренный.

– А я говорю, что зря ты к ней на поклон ходила, это для вида ему похорошело, глядишь, через денёк-другой снова сляжет от ворожбы нечистой. Любой здравый человек тебе скажет, что добра от ведьмы не жди!

- Типун тебе на язык! Мой Леон ещё на твоих грядках спляшет!
Возмущенная крестьянка резко развернулась и толкнула заставшую ругань Милославу. Медные кудряшки молодой красавицы колыхнулись от неосторожных движений, она попыталась призвать поток ветра, чтобы выровнять положение, но не успела.

– Поймал! – вскрикнул молодой мужчина, держа Милославу под спину.

– Что творится! – крестьянки всплеснули руками и разбежались. Мила вернула равновесие и взглянула на спасителя. Карие глаза смотрели на неё, не скрывая смешинок.

– Неприятности преследуют тебя, Милка, позволь проводить. Ты же домой?

– Спасибо, Всемил, я твоя должница. – Мужчина хотел взять красавицу под руку, но она отпрянула от него.

Милославе не льстило очередное внимание Всемила, скорее нервировало. Он не раз намекал, что хочет просить её отца руки Милы, и девушка понимала, что тот согласится за неимением лучших кандидатов. Всемил был хорош собой - пусть невысок, но коренаст. Его семья несколько поколений держит кузницу, никто в их маленьком городке Ольеш не возьмётся конкурировать с ней.
Что нашёл в ней Всемил, девушка не понимала. Пусть она и была красавицей, но их с виду непримечательный город славился своими милоликими девушками. Ходили слухи, что даже сам царь когда-то приезжал в Ольеш, чтобы полюбоваться на них и их диковинные глаза светло-зеленого цвета. Но такие глаза были у половины женщин селения, Всемил мог обратить внимание на ту же Анну. Все молодые мужчины вздыхали по той, чей стан был гибче молодой березки, а кожа белее снега. Все, но не Всемил.

Молодец и сам не понимал, почему прикипело сердце его к деве этой. Столько молодок смотрит на него, столько слюни пускают, а он за Милославой ходит как привязанный. Манили его губы малиновые, заставляли душу трепетать ресницы рыжие. Не мог он глядеть ни на кого больше, не было ни у одной красавицы волос таких, словно медь жидкая, не было взгляда её - дерзкого, хитрого. Та же Аннушка оленихой смотрела на него пуганой, тогда как Мила глаз не отводила. "Строптивая, - думал он, - тем и полюбилась. Не как бабы остальные покладистые".

– Скоро соберут ярмарку, начнутся гуляния. Не откажи мне, Мила, пойдём со мной.

– Если мы пойдем вместе, народ подумает, что ты на меня претендуешь.

– А я ни от кого и не скрываю, милая, я всему миру готов заявить, что хочу тебя своей сделать. – Всемил обогнал Милославу на три шага и преградил ей путь. Карие глаза смотрели на девушку почти по-щенячьи, с надеждой на положительный ответ. Сам он был уверен в своей привлекательности. Он обладал красивым низким голосом и умелыми руками. Да, не был красив, но мужчина и не должен быть смазливым.

Его лицо Мила никогда не разглядывала, но теперь, когда он стоял к ней так близко, она отметила, что он и не страшен. Самое обычное лицо, чего не скажешь об атлетическом телосложении. Он бы поднял ту полную крестьянку одной рукой. Но даже невиданная сила не привлекала Милу. Не лежало её сердце к Всемилу.

– Всемил, прошу, брось эти бредни. Гляди вон, девки с тебя глаз не спускают.

– Я не хочу смотреть ни на кого, кроме тебя, красавица. Ты никак приворожила меня, а сейчас мурыжишь, чтобы потом веревки вить.

– Уймись! Дальше я одна пойду, не провожай, иначе злобу затаю. Не быть мне твоей, пока разум мой при мне. – Милослава поспешила сбежать от назойливого поклонника. Как добралась до дома не помнила, страх в душу пробрался. Придёт ведь Всемил к её батьке не сегодня, так завтра.

Переступить порог их маленького, но добротного деревянного дома было непросто, редстоял разговор с родными. Гаяз сидел на любимой лавке и вырезал младшенькому сыну игрушки. Голубые глаза смотрели внимательно, представляли будущие узоры. Мозолистыми пальцами он умело работал с древесиной, словно рождён был для этого. Много игрушек и кухонной утвари изготавливал мужчина, чтобы потом старшая дочь продала всё на рынке. Почти в каждом дворе ребятня возилась с куклами и зверушками, вышедшими из-под его золотых рук. Этими же руками Гаяз работал в поле, ставил избы, торговал на ярмарке. Так и жила семья его, не жаловалась. Пусть не в роскоши, но на крупу, хлеб и тряпки хватало. А остальное он сам горазд выстругать и выпилить. "Вон какую избу поднял. Не велика, но куда нам дворец-то - думал Гаяз. – Крыльцо смастерил с резными столбиками да крышей, для которой орнамент хитрый выдумал; доски на пол положил, не землю простую; печку побелил; стряпной угол огородил. Сколько лавок просили, столько и сделал. Жаловаться не на что".

– Доброго утра тебе, папка! Хорошо дело у тебя спорится. Скоро ярмарка в городе начнется, с соседних деревень народ повалит, все-все с прилавка уйдет. Матушка как раз новый платок хотела - яркий, с журавлями.

– Опять платки! Хватит с вас тряпья, пусть носит то, что есть.
Не любил Гаяз женщин своих баловать, часто поговаривал, что нечего медяки по ветру пускать. Суровый он был мужчина, но иных в их городе редко встретишь. Знати было немного, и те златом осыпаны не были, а лишний медяк тяжёлой силой добывался. Бедный город Ольеш, даром что красавицами полон.

– Не сердись, папка, не будет платка, да и ладно. Перед кем тут красоваться то. – Пусть для успокоения отца Миле и приходится лукавить, однако в душе мечтала она и о платках расшитых, и о бусах стеклянных. – Мама с Закиром где?

– К соседу за молоком ушли.

– Пап, а может ты меня вырезать научишь? Сделаем больше мисок - больше продадим.

– Не дело это, чтобы дочь руки свои портила.

– Тогда давай ты меня на общий огород отправишь, буду там помогать, какую-никакую монетку принесу, и то пользы больше. Тебе полегче будет. Или я могу тихонько тучки ветром подгонять, чтобы дождик только наш огород поливал, и на следующей ярмарке у нас будет самый лучший урожай!