От ненависти до любви

Дана (2)

Слова застревали в горле, точно комья вязкой, липкой грязи, не давая издать ни звука.

– Багаева, что произошло? Ответь мне, – в голосе Клавдии Петровны звенело настойчивое беспокойство.

Руководительница, всегда собранная и строгая, сейчас застыла надо мной в немом недоумении, словно окаменела.

Наконец, когда слезы немного отступили, я подняла взгляд на Клавдию Петровну. Она всегда относилась ко мне с теплотой, была справедливым и мудрым наставником, самой молодой из преподавателей.

– Это… Это Громов… – прошептала я, облизывая пересохшие губы. – Он… Он сломал мой проект.

Брови Клавдии Петровны сошлись на переносице, губы плотно сжались в тонкую линию.

– Зачем ему это? Неужели он сделал это намеренно?

Я шмыгнула носом, судорожно собирая обломки былого триумфа в коробку

– Не знаю... Может быть, специально... Да какая разница! Налетел и всё испортил!

Внутри меня бушевала ярость, испепеляющее желание стереть Громова в порошок.

– Успокойся, не стоит так расстраиваться. Ничего непоправимого не случилось. Вставай, – Клавдия Петровна попыталась поднять меня за руку.

Я вскочила сама, движимая отчаянием и гневом. Ее слова, призванные успокоить, лишь подлили масла в огонь.

– Как это – ничего не случилось?! Я столько месяцев потратила на этот проект! Я мечтала о победе! И что мне теперь делать?! – выпалила я, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Сегодня должны объявить имя победителя, а я лишена даже права участвовать. Ярость медленно отступала, уступая место разъедающей, болезненной обиде. Обиде за напрасно потраченные силы, за рухнувшие надежды.

– Всё, довольно. Сейчас же идем к директору, и мы во всем разберемся, – отрезала учительница, в голосе – сталь, но в глазах – мягкое сочувствие.

Сжимая в руках помятую коробку с изуродованным ветрогенератором, мы двинулись к кабинету директора. Клавдия Петровна вкратце обрисовала ситуацию, а я, сбивчиво, но горячо, принялась рассказывать о своем проекте. О своем ветрогенераторе, который теперь – лишь груда бесполезного хлама.

Директор слушал внимательно, изредка поправляя очки и бросая на меня сочувствующие взгляды.

– Понимаю, понимаю, – наконец произнес он, задумчиво поглаживая подбородок. – Ситуация, конечно, неприятная. Но давайте смотреть правде в глаза. Правила есть правила.

В разговор вступила Клавдия Петровна. Ее голос звучал твердо и уверенно.

– Николай Радионович, но девочка потратила столько сил и времени на свой проект. Будет очень несправедливо, если она уйдёт ни с чем. Тем более, у неё отличный проект. Даже гениальный.

Директор вздохнул:

– Можно восстановить ветрогенератор?

– Нужно время… Сегодня не получится…, – слова вырвались из меня с трудом, словно окровавленные осколки. Я опустила голову, боясь, что плотина слез рухнет, затопив все вокруг.

Клавдия Петровна обняла меня, стараясь утешить, передать хоть толику поддержки, в которой я сейчас так отчаянно нуждалась.

– Ладно. Сейчас поговорим с Громовым. Позовите его, – сухо бросил он секретарше.

Видеть этого гада сейчас? Меньше всего на свете! Стены кабинета директора будто сжались, сдавили грудь, отчего воздух проходил с трудом. Я дышала через раз, судорожно пытаясь ухватиться за ускользающее самообладание.

Руководительница продолжала что-то говорить, успокаивала, но ее слова тонули в белом шуме, оглушающем меня изнутри.

Спустя томительные минуты в кабинет вошел Громов, словно полноправный хозяин, вернувшийся в свои владения. В его расслабленной походке чувствовалась самоуверенность, рукава рубашки были небрежно закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты. Спортивное телосложение выдавало частые посещения спортзала.

Он наградил меня мимолетным, но испепеляющим взглядом карих глаз, в глубине которых клубились злобные искорки. Грубые черты лица, тёмные волосы, высокий рост – он возвышался надо мной, подавляя одним своим присутствием.

Громов остановился возле стола, демонстрируя полное пренебрежение к ситуации. Его взгляд скользнул по Клавдии Петровне, снова задержался на мне и, наконец, вернулся к директору.

– Вызывали? – произнес он нарочито небрежно.

Я чувствовала, как волна ненависти поднимается изнутри, сметая остатки спокойствия. Этот человек разрушил мой проект, растоптал мои труды и продолжал вести себя так, словно ничего не произошло. Желание закричать, броситься на него с кулаками становилось нестерпимым. Но я понимала, что это только сыграет ему на руку. Нужно было держаться, любой ценой.

Клавдия Петровна что-то сказала Громову, но я не услышала ни слова. Мой взгляд прожигал его насквозь, стараясь передать всю боль и обиду, которые я испытывала. Он ответил лишь презрительной усмешкой, словно насмехаясь над моей слабостью.

– Ты сломал проект Багаевой? – спросил директор.

Я знала, что ему ничего не будет, ведь сын богатых родителей. Семья Громова очень влиятельная и помогают школе деньгами. Я знала, что ему ничего не будет. Их деньги – индульгенция от любых провинностей их отпрыска.

— Случайно вышло. Она как из-под земли выросла.Я же не могу видеть сквозь стены, – бросил он с вызывающей скукой в голосе.

Я шагнула к нему, прожигая взглядом, полным клокочущей ярости.

— Это ты вырос из-под земли, как сорняк! Из-за тебя я проиграла! Чтоб ты…

— Багаева, тише, — одернул директор с напускной строгостью. — Понимаю твоё огорчение, но держи себя в руках, ты в школе.

Наши взгляды скрестились, словно клинки. В его глазах – надменность, в моих – ненависть.

— Да успокойся ты. Если все дело в деньгах, я тебе заплачу больше, чем ты за победу выручила бы, — цинично протянул Громов.

Я из последних сил сдерживала бурю, рвущуюся наружу.

— Не нужны мне твои грязные деньги! Тебе никогда не понять, ты слишком глуп и беспринципен! — взорвалась я, не в силах больше молчать.

Насмешливое выражение слетело с его лица, сменившись неприкрытым раздражением от моей колкости.