От ненависти до любви

Дана(18)

Я сглотнула и, собрав остатки ускользающего самообладания, спросила, стараясь не выдать ни смущения, ни предательской дрожи, пробиравшей все тело:

– Может, ты выйдешь?

Громов откашлялся и неловко положил черную ткань на сушилку. На мгновение мне показалось, что даже его коснулось замешательство.

– Это платье моей сестры. Она её не носит, думаю, тебе подойдет. Буду ждать на кухне.

И с этими словами он исчез, оставив меня наедине со стыдливым волнением, внезапно вспыхнувшим в груди. Я опустила взгляд на ткань, словно боясь смотреть дальше. Это было платье. Простое черное платье-футляр из тончайшего кашемира. В голове уже рисовалась картина, как оно облегает фигуру, подчеркивая каждый изгиб… и как ее сейчас, наверняка, представляет Громов. Щеки заполыхали, словно от жаркого костра, и я торопливо заперла дверь на щеколду.

Сбросив мокрую одежду, я надела платье. Село идеально, словно с меня мерку снимали. Но я никогда не носила ничего подобного. Длина чуть выше колен, элегантно обрисовывающий силуэт. Распустила волосы, чувствуя себя немного чужой в этом образе.

Почему он выбрал именно это платье?

Сделав глубокий вдох, словно ныряя в омут, я открыла дверь ванной и вышла, пока моя одежда сохла. Не могу же я, как дура, сидеть взаперти, иначе Громов решит, что со мной что-то случилось, и точно вернется, чтобы проверить.

Я вошла тихими шагами на кухню. В воздухе витали ароматы свежесваренного кофе и жареного мяса. Он стоял у плиты, склонившись над сковородкой, и, казалось, не заметил моего появления.

– Я здесь, – тихо произнесла я, стараясь скрыть волнение, которое всё нарастало внутри.

Громов обернулся, и на его лице промелькнуло удивление, в котором угадывалось что-то еще, что-то сложное и необъяснимое. Он медленно окинул меня долгим взглядом, задержавшись на мгновение на моих ногах, и я почувствовала, как щеки вспыхивают предательским румянцем.

Его молчание затягивалось, обретая какую-то зловещую тишину. Я нервно переступала с ноги на ногу, ощущая себя пойманной в ловушку его оценивающего взгляда. Внутри все сжалось от предчувствия. Почему он молчит? Что думает? Кажется, что целая вечность пронеслась, пока он наконец не произнес:

– Тебе идет, – тихо сказал Громов, его голос звучал хрипло и глубоко.

От его слов по телу пробежала дрожь. Я ожидала чего угодно, удивления, вопроса, может быть, даже насмешки, но только не этого простого, обезоруживающего комплимента. Кажется, воздух вокруг нас стал плотнее, насыщенный каким-то невысказанным напряжением. Я не знала, куда девать взгляд, чувствуя, что моё лицо горит.

– Садись, – коротко велел он, отводя взгляд. – Скоро будут готовы котлеты.

Котлеты?

Словно зачарованная, я медленно опустилась на стул, не отрывая растерянного, изумленного взгляда от одноклассника.

– Ты еще и готовить умеешь, Громов? – вырвалось у меня, прежде чем я успела сдержать удивление.

Готовить умеет. Строить шалаши... Кажется, я его очень плохо знаю.

– Я умею всё, – самодовольно усмехнулся задира, не прерывая своего колдовства над плитой.

Его самоуверенность, как всегда, била через край, но в этот раз она не раздражала. Скорее, добавляла некий диссонанс в происходящее, окончательно сбивая с толку.

– Кроме домашних заданий и учебы. Почему ты не учишься хорошо? – спросила я с недоумением.

— А ты? Зачем ты учишься?

Вопрос его обезоружил меня.

— Странный вопрос, — пробормотала я, неотрывно следя за тем, как ловко задира орудует у плиты.

Он ловко переворачивал их на сковороде, и шипящее масло наполняло кухню аппетитным ароматом. В воздухе витали какие-то новые, непривычные вибрации. Запах жареного мяса казался каким-то подозрительно домашним, теплым, никак не вязался с образом Громова – школьного хулигана и задиры.

— Дело в другом... Говорю же, ты помешана на этих оценках. Тебя хватит удар, если получишь хоть одну тройку. Вечно как натянутая струна, тревожишься по пустякам, словно одержима синдромом отличницы, вечно кому-то что-то доказываешь, — хмыкнул он

Внутри всё болезненно сжалось от его слов, но я изо всех сил старалась сохранить невозмутимое выражение лица. Не могу же я выложить ему всю правду.

– Я просто хочу получить хорошее образование и думаю о своём будущем. Не у всех богатые родители, – огрызнулась я.

Он усмехнулся, не отрываясь от своего кулинарного колдовства.

– Диплом – это волшебная палочка, которая исполнит все твои желания? По-моему, ты сама себя обманываешь. Ищешь в учебе какую-то гарантию, какую-то защиту от неизвестности. Но жизнь – штука непредсказуемая, и никакие пятерки в аттестате не спасут тебя от разочарований.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шипением масла и стуком лопатки о сковороду. Я почувствовала, как его слова проникают под кожу, заставляя меня сомневаться в правильности выбранного пути.

— А что, по-твоему, важно? – вырвалось у меня, прежде чем я успела обдумать свой вопрос.

Громов выключил плиту, и кухня погрузилась в относительную тишину. Он повернулся ко мне, и я впервые заметила в его глазах не привычную насмешку, а какую-то странную глубину.

— Жить, — просто ответил он. — Настоящей жизнью. Не бояться ошибаться, рисковать, пробовать новое. Не прятаться за учебниками, а открыться миру. В конце концов, никто не вспомнит твои оценки, но все запомнят, какой ты была личностью.

Я закусила губу, подбирая слова, но молчание победило. Громов приблизился, навис надо мной, словно грозовая туча. Его взгляд обжигал, проникая в самую душу.

– Ты хоть раз делала что-то неправильное? Опасное? Постыдное? – вдруг спросил он низким голосом. В его глазах я увидела что-то новое, пугающее и завораживающее одновременно.

— Нет, — выдохнула я, словно лишенная воздуха.

Я всегда была осторожной, предусмотрительной, жила по правилам, боясь выйти за рамки. Планирую так жить и дальше.

Громов смотрел, и взгляд его словно ощутимо давил на меня, заставляя сердце замирать в нерешительности. На миг мне почудилось, будто он собирается коснуться – легким, случайным касанием развеять нависшую тишину, но вместо этого он отпрянул, словно опомнившись.