От ненависти до любви

Дима(31)

– Прости меня… – прошептал я. – Ты сводишь меня с ума. Сама мысль, что чьи-то пальцы касаются твоей кожи, выжигает меня изнутри. Я ревную тебя ко всему миру, к каждому случайному взгляду, – горькая усмешка исказила мои губы, пока пальцы нежно скользили по её волосам.

Я привёз её к себе домой, потому что не хотел расставаться с ней. Теперь мы сидели в моей комнате, обнявшись, под тусклый свет экрана, где разворачивался фильм, но ни один из нас не улавливал сути. Наше внимание принадлежало друг другу, нашим прикосновениям, нашей близости.

Вина грызла меня, но, к счастью, мои объятия, казалось, успокаивали Дану, снимая напряжение, даря ей столь необходимое расслабление.

– Так это из-за этого ты избил Борзова? – её голос, задумчивый, прозвучал, как эхо. – На ферме ты тоже вёл себя… странно.

– Да, я уже тогда ревновал, – признался я, – и злость моя вылилась в то, что заставил тебя сделать мне массаж.

Она ничего не ответила, лишь прижалась ближе, положив голову мне на плечо. Я вдыхал её аромат, прижимая к себе, и осознавал с пугающей ясностью: без нее я не смогу. Я безвозвратно влюблён, и эта тайна, которую я желал бы выкрикнуть на весь мир.

– Дана, мы не можем вечно прятаться от твоих родителей, – начал я, набираясь смелости. – Если мы поговорим с ними, если расскажем всё, то…

– Нет, Дима! – её слова, острые, как осколки стекла, оборвали меня на полуслове. Она мгновенно отстранилась, и в её глазах плескалась всепоглощающая паника.

Я искренне пытался понять. Да, у неё строгие родители. Но разве могут они встать на пути к счастью собственной дочери?

– Почему? Почему ты так боишься свою семью? –с непониманием спросил я, осторожным, любящим жестом касаясь её щеки.

Девушка глубоко, печально вздохнула, её плечи безвольно поникли, словно неся непосильную ношу.

– Ты не понимаешь, потому что твоя семья всегда поддерживает, любит тебя и принимает таким, какой есть..., – тихо произнесла она, и её взгляд устремился куда-то в сторону, избегая моего. – А мой отец… он другой. Он хотел третьего сына, а родилась я. С самого раннего детства мне приходилось слышать, что от дочерей одни лишь беды, что их надо держать в ежовых рукавицах, ибо они способны опозорить род… Я изо всех сил старалась быть той идеальной дочерью, чтобы заслужить хоть крупицу его уважения и любви, – её голос дрожал, и я почувствовал, как внутри меня всё болезненно скручивается в тугой, рвущийся узел.

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как дым после пожара. Моя рука на её щеке почувствовала, как дрожит её скула. Я видел не просто грусть — я видел девочку, запертую в строгой клетке правил и разочарований.

– Вот почему ты так трясёшься над оценками. Хотела победить на конференции… – пробормотал я, с трудом обуздывая бурю эмоций, желая одним ударом стереть с лица земли её отца. Но я знал, что Дана бы этого не одобрила, ведь, несмотря ни на что, она любит его.

– Да, – её голос прозвучал надтреснуто, словно фарфоровая статуэтка, готовая рассыпаться. – Хотела доказать отцу, что я не ничтожество, что способна на многое.

Я осторожно развернул её к себе, чтобы взглянуть в глаза. Её губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.

– Твой отец должен гордиться такой чудесной дочерью, как ты. Тебе не нужно ничего доказывать, никому. Особенно своей семье, — мой голос прозвучал тише, но твёрже. – Ты и дальше будешь жить, лишь пытаясь заслужить то, что должны были дать просто так?

Она не ответила, лишь прижалась ко мне, будто я был единственным якорем в шторме. Её дыхание, прерывистое и тёплое, касалось моей шеи. В этом жесте отчаяния была такая оголённая уязвимость, что во рту пересохло.

— Дана, — прошептал я, нежно поглаживая спину. — Ты слышишь меня? Ты — это ты, и никакие ожидания, никакое осуждение не изменят этого. Твоя ценность не зависит от одобрения отца, не определяется его мечтами. Ты — целый мир, и этот мир прекрасен своим существованием.

Её дыхание было горячим шрамом на моей коже. Она не рыдала — эти слёзы были тихими и выгоревшими, как пепел. Я притянул ближе, и хрупкие плечи сжались под моими ладонями. Весь её мир сузился до точки боли, и я был единственным, кто видел эту трещину в броне.

– Если он узнает, что я встречаюсь с тобой, то будет в бешенстве, ведь ты другой, – выдохнула она тоскливо, намекая на то, что я не осетин.

Пытаясь как-то разрядить напряжение, я тепло улыбнулся и с игривой ноткой в голосе бросил:

— Ничего страшного. Я надену ваш национальный костюм, выучу ваш язык и приду к тебе свататься. Могу даже имя сменить.

Её глаза широко раскрылись от удивления, а затем она рассмеялась, явно представив эту нелепую картину. Атмосфера мгновенно стала лёгкой и непринуждённой.

— Нет-нет… Мне очень нравится твоё имя, — улыбнулась она. — Дима, — нежно произнесла она, и в её голосе я услышал целый мир.

Я осторожно провёл пальцами по её щеке.

— А мне нравится твоё имя. Но фамилия тебе другая подошла бы.

– И какая же?

— Громова. Дана Громова, — самодовольно ухмыльнулся я. Вот уж попал! Всего через несколько лет эта девушка точно будет носить мою фамилию. Я даже о браке всерьёз задумался. Если и женюсь, то только на Дане.

Щёки девушки тут же залил румянец, но она пробормотала, лукаво блеснув глазами:

– Я подумаю над твоим предложением, Громов.

Эта кокетливая полуулыбка, этот взгляд, полный нежности и вызова – всё в ней говорило о том, что будущее, которое я так ясно видел, уже стучится в нашу дверь. Я не сомневался ни на секунду. Дана была моим будущим, и я был готов бороться за него.

Я взял её руку и осторожно прижал к своим губам, чувствуя, как по её телу пробежала лёгкая дрожь.

– Скажи что-нибудь на своём языке, – ласково попросил я, склонив голову.

Дана одарила меня смущённой улыбкой и произнесла тихим, но отчетливым голосом, глядя прямо в глаза:

– Аз да уарзын( Я тебя люблю).