От Света во Тьму и обратно

Глава Седьмая

Словами не передать, что обрушила на наши головы война. Но я не жалуюсь. У других всё было во много раз хуже, знаю, роптать нельзя. Была крыша над головой и немного еды. Наша семья была большой, но в то же время, мы все были сиротами. Отец, запершийся в своём кабинете, мать убитая горем по сыну, маленький Миша, Марья, которая ждала мужа с фронтов, да старая почти слепая Саша.

Я была совершенно в яме. Не видела мира и всего, что вокруг... я будь то во сне жила страшном.

Через нас тогда вели военнопленных. Несчастные люди, ведь большинство из них ни в чем не повинны. Мы это знали. Их гнали как человеческое стадо по дороге неподалёку от поместья. В ту весну гнали женщин. Мы слышали гомон издалека. Марья ходила подавать им домашний хлеб - папины друзья, благо, не забывали про нас - посылали кое-какие припасы.

Ночью была жуткая вьюга - снег бил в окна. Погано, в целом, как часто бывает в марте. Утром в гробовой тишине нашего дома меня разбудил крик Марьяны. Я набросила шаль и тут же босой сбежала вниз по лестнице и перед глазами моими предстала картина: на полу, на коврике у входа, в мученьях корчилась и стонала женщина. Она была острижена, в сером изодранном ватнике, тяжелых ботинках и безразмерных штанах.

Я закрыла рот рукой, чтоб не закричать и подбежала ближе. Никогда не забуду её лица. Оно было белым и измученным, её огромные сине-серые глаза… Они снятся мне до сих пор. Они были так красивы. Ни у кого я не видела таких глаз. Она рожала. Огромный живот выпирал из-под ватника. Худое тело то и дело содрогалась.

- Батюшки! - Марьяна быстро взяла себя в руки, - Лиза! Воды! Воды скорее! И полотенца! Ой! Что ж делается-то, что же...

Женщину оттащили в тёплую кухню - наверх её поднимать возможности уже не было. Принесли матрас и одеяло сверху, положили на них женщину. Она бредила, говорила что-то, кричала, теряла сознания, потом пробуждалась жадно глотала воздух, кричала чьи-то имена. Она мучилась так до самого вечера. И мы не помня себя хлопотали над ней.

 В больших муках, к следующему утру она родила младенца. Это была довольно крупная девочка с такими же прекрасными глазами как у её матери. Чудо! Её приложили к груди. Мать её еле дышала. Тут Марьяна отозвала меня из кухни и сказала шёпотом, что женщина потеряла очень много крови и, скорее всего не выживет и не далее, чем через сутки помрет. Она оставила меня одну, а сама наспех оделась и пошла в колхоз разузнать, есть ли там кормилица или врач.

Внезапное счастье вновь сменилось ожиданием скорого горя. Я вошла в кухню и увидела эту женщину. Её глаза были полны слез радости, а на лице была улыбка и это несмотря на всю боль. Я осторожно задвинула за печь гору окровавленных простыней и полотенец, подошла к ней. Малышка мирно сосала грудь. Женщина молчала, ничего не говорила и я тоже молчала. Тут я подумала спросить её имя, но потом осеклась. Что даст мне оно кроме беспокойства? Это будет имя врага народа, а это будет дочь врага народа, как бы её не звали. Была важна эта минута тишины и тихое наслаждение материнством, может быть в первый и последний раз.

Так я смотрела на них, пока усталость не свалила меня, и я не заснула, прислонившись к стене сидя. Будь-то во сне кто-то легонько толкнул меня, и я открыла глаза.

Женщина протягивала мне спящего младенца и простодушно добавляла: - На!

Её огромные бездонные глаза смотрели на меня с радостью и надеждой. Будь-то, вся она была, есть эти глаза... Я взяла его недоуменно и прижала к себе теплый комочек. Она ещё несколько мгновений смотрела на меня с младенцем, как бы запечатлев в памяти своего духа эту картину. А потом навсегда закрыла свои веки и упала без сил на красный от крови матрац.

Что было потом? Мы схоронили на нашем семейном кладбище, эту женщину, безымянную, но навсегда оставшуюся нам родной под небольшим валуном, на котором я попросила выбить какую-то меланхоличную надпись.

А девочку, как вы видите мы выкормили, вырастили.

- Она знает, что вы не неё мать?

Лиза встрепенулась.

- Ну... я... конечно, пыталась ей сказать... говорю! Я, знаешь... не твоя мать, а она мне – так... как же не моя? Ты моя мама говорит и всё! А я твоя дочка. Я ведь твоя дочка? - спрашивает, а как тут ответишь, что нет? Говорю - конечно моя! А разве не так? Ведь всё так. Я видела её рождение, баюкала долгими ночами, учила ходить и говорить, и кормила первая с ложки, я её воспитала. Она - частичка моего сердца! Мой лучик света. Только из-за неё я, может, и живу... моя Надежда.

***

Я открываю глаза. Передо мною мириады искрящихся звезд на индиговом небе. Боли нет, нет холода, нет страха, меня тоже нет. Остаётся лишь одна мысль, больше ничего. Она способна на всё, и она уносится к звездам в это небо, ввысь, после в бархатную темноту к свету искрящихся огоньков, проносится мимо них, всё дальше и дальше, выше, и выше, а потом достигает предела, сжимается в крупицу и взрывается на миллионы осколков, пылинок, смешивается в танце с другими таких же ровно частицами, становится ими. И вот, всё уже есть я, а я уже есть всё. Я – это черная мгла, я – эти звезды, я – этот воздух, я – вселенная…

 Открой глаза!