От выстрела до выстрела

Глава VII

Коронационные торжества прошли с положенным им великолепием. Но Москва не была готова проститься с теперь уже по-настоящему императорской четой и их двором, отпустить их так скоро. После коронации Александр Третий с Марией Фёдоровной посетили открытие Русского Исторического Музея, ещё даже не до конца законченного, но кое-как приведённого в порядок, чтобы царствующие особы успели обозреть его во время пребывания в первопрестольной. А дальше наметилось освящение отделанного изнутри Храма Христа Спасителя, и вновь никак нельзя было уехать не дождавшись, ведь в Москву съезжались единицы оставшихся в живых ветеранов Отечественной войны 1812 года, в честь победы в которой храм и был заложен. Обсуждения всех этих мероприятий велись в шумных и весёлых комнатах фрейлин.

– Бедный папá, он столько сил вложил в этот музей! Его беспрестанно одолевают хвори, – посетовала двадцатидвухлетняя Прасковья Уварова, чей отец, Алексей Уваров, член Санкт-Петербургской Академии наук, стал первым директором новоявленного заведения.

– Заведовать музеем всё же легче, чем какой-нибудь областью или страной, – сказала Валентина, дочь Тульского губернатора Ушакова.

– И почему мы непременно должны быть на освящении храма? – устало присела Ольга Нейдгард, перепроверившая расписание Марии Фёдоровны и отдавшая распоряжения прислуге до конца дня. Она была из самых старших фрейлин, что было странным при её привлекательности. С замужеством девушки переставали быть фрейлинами, и она бы ещё прошедшей осенью перестала ею быть, но Господь распорядился иначе. Чуть младше неё была разве что Прасковья, но некрасивость, грубый подбородок, слишком высокий лоб, узкие губы и бесцветные брови той не оставляли вопросов, почему она засиживается.

– Как же не быть? – возмущённо взмахнула руками Уварова. Она была наивно набожна, как-то по-простонародному, почти по-крестьянски, разве что не ахающая при звоне колоколов и спешащая поклониться и перекреститься в сторону благовестящего звука. – Обязательно надо присутствовать.

Раскрылась дверца и с шуршанием юбок появилась ещё одна девушка, несущая поднос, на котором горкой были навалены конверты.

– Lettres, lettres[1]! – пропела озорно вошедшая. Все присутствующие, кроме Прасковьи, чуть вытянулись.

– Для всех, Мари? – поинтересовалась Ольга.

– Je ne sais pas[2], прочтите сами.

Кто-то нетерпеливо кинулся рыться в корреспонденции. Ольга встала медленно и, с достоинством подойдя к разбираемой насыпи, легонько подвигала письма, ища, нет ли на её имя. Сердце дрогнуло. Да! Одно есть. «Pour O. Neidgard». Пальчиками вытянув его, стараясь не демонстрировать спешки, Ольга развернула письмо. Первые же строки дали ей понять, что она обманулась. И видимо это мелькнуло на её лице.

– От кого, Оля? – поинтересовалась Прасковья.

– От Маки[3].

– Я её не застала совсем чуть-чуть, иначе бы тоже познакомилась. Что она пишет? Как она?

– Всё хорошо.

– Детишек не прибавилось?

– Наверное, нет, если не пишет об этом…

– А ты, ma chère, как будто бы огорчена, – заметила Валентина, – ждала послания от кого-то другого?

– Нет, – отойдя с письмом от Маки, в девичестве баронессы Николаи, а ныне княгини Шервашидзе, Ольга постаралась напустить на себя занятой вид, но Валентина не отстала:

– От того студента, что к тебе заглядывает в Петербурге?

– Это младший брат Миши, – сухо, поджимая губы, выговорила она.

– У него нет невесты? – присела возле неё Мари, их сегодняшняя почтальонша. Глаза у неё играли любопытством и очарованием. – Il est tellement beau[4]!

– Мари, разве прилично девушке так говорить о мужчинах? – вспыхнула Ольга.

– Ничего такого я не сказала! Только то, что Мишин брат… обладает хорошим внешним видом.

– Да-а, – выдохнула Прасковья, – статный, как офицер! Странно, что студент. Не знаешь, Оля, почему он не пошёл в военные?

– Это мне неизвестно, – разговор всё больше смущал и напрягал её. Отчего у этих барышень такой повышенный интерес к Пете? Да, в своих мыслях, в своей голове, молча, она звала его «Петя», ведь с самого знакомства с ним, когда их представил Михаил, он был для неё как младший брат.

– Как его зовут? – не унималась Мари.

– Петя… Пётр Аркадьевич, – быстро исправилась Ольга и поднялась, – я забыла кое-что отдать портнихе. Вернусь позже.

У самой двери, за спиной, она услышала мечтательный голос Мари:

– Пётр Аркадьевич Столыпин… звучит! Как вы думаете, мне бы пошла эта фамилия? Мария Константиновна Столыпина!

– Лучше, чем сейчас – Ребиндер! – заметила Прасковья и фрейлины засмеялись.

Ольга закрыла за собой дверь. Да, она посмела поверить в то, что Пётр напишет ей, переступая через свою скромность. Если бы хотел, разве не написал бы? А если не хочет, то зачем начинал все эти… эти… намёки? Нет, намёки не для благородных, Петя сразу пришёл к её отцу и объяснился. Он был открыт и честен. Тогда в чём же дело? Она отпугнула его своей резкостью? Ну, хорош кавалер, которого так просто можно отпугнуть!

Слушая восторженные отзывы о его внешности, Ольга запутывалась и пугалась. Она не хотела, чтобы ей внушили что-то, советчиком должно быть только сердце. А ей и без того хватало сомнений: чувство долга и ответственность ведут Петра к ней? Или нечто большее? А видит ли она в нём кого-то отдельного, цельного, а не тень Миши? И этим хохотушкам легко веселиться не всерьёз, ведь им не нужно рассматривать брака со Столыпиным по-настоящему, а по-настоящему не на одни глаза да рост смотрят, но и на карьеру, будущее. У неё самой приданного будет раз в десять больше, чем у Столыпиных имущества. А если Петя только потому к ней пристал, что она – выгодная партия? Как тут угадаешь, если не приглядываясь и не откладывая на время? Замужество ведь самый серьёзный шаг в жизни девушки, как на него решиться?